ГлавнаяСалтыков-Щедрин Михаил → Новый Нарцисс - чтение
0 из 5
Рейтинг
произведения
 Проголосовало человек: 0
 Поставьте свою оценку: 
Автор: Салтыков-Щедрин Михаил

Новый Нарцисс

   Целый месяц город в волнении, целый месяц нельзя съесть куска, чтобы кусок этот не был отравлен -- или "рутинными путями, проложенными себялюбивою и всесосущею бюрократией", или "великим будущим, которое готовят России новые учреждения". Кажется, будто у всякого человека вбит в голову гвоздь. Люди скромные и, по-видимому, порядочные -- и у тех глаза горят диким огнем, и те ходят в исступлении. Один говорит о попах, другой -- о мостах, третий -- о "всеобщем и неслыханном распространении пьянства", четвертый -- о наидешевейшем способе изготовления нижнего белья для лиц гражданского ведомства, пользующихся в местной больнице; всякий за что-нибудь ухватился, всякий убеждает, угрожает, и так как все говорят вдруг, то никто ничего не понимает, никто никому не внимает и никто никому не отвечает...
   Даже лица так называемого "постороннего ведомства" увлекаются общей тревогой и тоже начинают говорить о мостах, о попах и об изготовлении нижнего белья. Редактор местных ведомостей выскреб целую статью под названием "Сеятели и деятели", в которой выразил твердую уверенность, что вопрос о снабжении местной больницы новыми и хорошо вылуженными медными рукомойниками получит наконец надлежащее разрешение. Полицеймейстер, который сначала ожидал невесть какого волнения и даже мечтал о том, как он, во главе пожарных, ворвется, рассеет и расточит, теперь этот самый полицеймейстер, узнавши, что дело идет о рукомойниках, охотно пристает к диспутирующим и говорит: "Гм... да... рукомойники... хвалю!" Председатели, заседатели, заведующие отдельными частями, управляющие -- все открыто выражают удивление: как это им никогда даже в голову не зашло рассмотреть вопрос о нижнем белье как в его сущности, так и в отношении к тем последствиям, которые из сего проистечь должны. Словом, нет того живого дыхания, которое не принимало бы живейшего участия, не оказывало бы содействия, не удивлялось, не хвалило...
   Представьте себе, что вы приглашены на раут, на один из тех раутов, где еще вчера вы были уверены встретить столь известную картину нашего провинциального гостеприимства: столы, покрытые зеленым сукном, и те интимного свойства разговоры, которые в особенности веселят сердца дам. Что сделалось с этим раутом? Где глубокомысленные споры о короле сам-друг и о короле сам-третей, где веселый смех, раздававшийся во всех углах, где интимные разговоры?
   -- А у нас сегодня "комиссию" выбрали! -- говорит полицеймейстеру молоденькая дамочка и вдруг задумывается, как будто нечто ущемило ее ничем дотоле не тревожившееся сердечко.
   Полицеймейстер вздрагивает, ибо все еще опасается волнения.
   -- Комиссию-с, какую же это комиссию-с? -- ловко выпытывает он, стараясь скрыть подозрительное выражение своих глаз.
   -- Мы еще сами... то есть, конечно, мы знаем, но наши messieurs не условились еще, как ее звать...
   -- Некоторые из наших messieurs предлагали назвать ее иностранным словом "ревизионная", но мой Alexandre положительно сказал им: messieurs, вы забываете тысяча восемьсот шестьдесят четвертый год! -- вмешивается другая дамочка, которой очень хочется показать, что она не чужда "Московских ведомостей".
   Полицеймейстер окончательно убеждается, что тревожить пожарных надобности не предстоит.
   -- Господа! да скажите же, чем заменить это поганое французское слово "материал"? -- мучительно вопиет кто-то из "сеятелей", обращаясь к окружающим.
   В ответ вдруг налетает заблудившееся где-то облако исконно русской веселости и разражается ливнем.
   -- Сапожный товар! -- предлагает один.
   -- Мусор! -- остроумничает другой.
   -- С позволения сказать! -- советует третий.
   -- Никак не называть, а действовать обиняком, -- решает четвертый.
   -- Позвольте, господа, рассказать вам один анекдот насчет этого самого "обиняка"...
   Начинается неудобный для печати рассказ, который на минуту успокоивает взволнованные умы. Но это спокойствие кратковременное; чрез мгновенье вновь начинается рознь, раздор и галденье.
   -- Нет, вы не можете себе представить, что? такое эти попы! -- говорит один собеседник другому.
   -- Позвольте! -- отвечает другой собеседник, -- итак, я им говорю: господа, говорю я, вы не имеете никакой идеи о том, что? происходило в нашей больнице, пока мы не приняли ее в свое заведованье! Это, говорю я...
   -- Я представляю факты; попы, говорю я...
   -- Вот простой факт, говорю я: однажды вечером я прихожу в больницу, разумеется, секретно, и вижу рукомойники...
   -- Один поп дошел до такой дерзости...
   -- Где же вода? -- спрашиваю я. -- Отчего нет воды?
   Сеятели крепко держат друг друга за пуговицы, взаимно обдают себя брызгами, негодуют, волнуются, иронизируют, хохочут и никак не понимают, что каждый из них ораторствует, негодует, иронизирует единственно для самого себя.
   -- Давеча зашел у нас разговор о мостах, -- ораторствует между тем другой сеятель, -- предлагаю я, знаете, этот сбор, чтобы с каждого, значит, воза по силе возможности... и вдруг это Петр Иваныч: "А позвольте, говорит, приняли ли вы во внимание, что в сём разе расходы взимания могут превысить доходы поступления?" Я, знаете, туда-сюда -- куда тебе, так и сыплет словами! "Вы приняли ли, милостивый государь, во внимание, что при каждом мосте необходимо будет поставить сторожа, что для каждого сторожа необходимо будет выстроить хижину, ибо в нашем климате..." И пошел, и пошел! И так он меня, старика, обидел, что я слова не придумал ему в ответ...
   -- Хорошо-с, -- вступается третий сеятель, -- сбор с мостов -- это можно. Но приняли ли вы, почтеннейший Николай Степаныч, в соображение вот какую штуку. Теперича, вы едете...
   -- Еду-с.
   -- Позвольте, не в том штука, что вы едете, а в том, что у вас в кармане нет денежного знака менее... ну, положим, хоть двугривенного...
   Присутствующие начинают смекать, в чем дело, и лица их несколько проясняются.
   -- Ну-с, приехали вы к мосту, подходит к вам сторож и требует две копейки. Хорошо-с. Вы вынимаете двугривенный, он отвечает, что у него сдачи всего три копейки!
   Спрашивается: как поступить в этом разе: пропустить ли вас без платежа денег или же заставить возвратиться до ближайшего селения, чтоб разменять ваш двугривенный на менее ценные денежные знаки? А если в ближайшем селении всех капиталов в совокупности три копейки с половиной? а если у вас не двугривенный, а целый рубль?
   Сеятель постепенно поднимается, поднимается с места и, наконец, взвивается во весь рост.
   -- Заставить ли вас, -- уже не говорит, а гремит он, -- заставить ли вас совершить ваш путь обратно? А если и на обратном пути такой же мост? Заставить ли вас жить между двумя мостами неопределенное время?!
   В виду такого множества вопросов присутствующих прошибает пот.
   -- Нет, вы выслушайте меня, да ради же Христа выслушайте меня! -- раздается среди всеобщего хаоса голос еще одного сеятеля, который, по-видимому, до того уж надоел, что все от него убежали.
   -- Только уж эти мне попы -- вот они у меня где сидят!
   Хозяин дома только ходит и отдувается. Ему смерть хочется поместить и свою лепточку в общую сокровищницу вопроса о рукомойниках, но он видит, что тут уж не до него, и потому слоняется из угла в угол, как оглашенный, и самым любезным образом всем улыбается. Подойдет к одному -- один обрызжет, подойдет к другому -- другой обрызжет. "Видно, только в этом и раут весь состоять будет!" -- восклицает он мысленно и клянет ту минуту, когда посетила его голову ужасная мысль о созвании сеятелей.
   Вот правдивая, хотя и довольно грустная картина нашего современного провинциального существования. Конечно, сеятелям хорошо; они, как молодые рыбки, резво плещутся в безбрежном океане словоизвержений; но каково другим? каково тем, во-первых, кои, за недостатком семян, к сеянию не призываются, и, во-вторых, тем, коим угрожает в ближайшем будущем быстрое обсеменение? Какую роль должны играть эти люди в происходящих перед их глазами словесных турнирах? Должны ли они ожидать предстоящего оплодотворения с смирением и кротостью или обязаны озаботиться приисканием мер, чтобы сделать это оплодотворение взаимным, то есть со временем, в свою очередь, обсеменить самих сеятелей?
   Но пуще всего достается тут бюрократам. С ними обходятся или совсем бесцеремонно, то есть напрямки объявляют, что час ликвидации для бюрократии настал, или же пренебрежительно-снисходительно, как будто говорят: "Э, любезные! куда уж вам решать вопросы о рукомойниках!" И никто, положительно-таки никто не хочет признать за бюрократией никаких заслуг... даже в прошедшем; никто не хочет сообразить, что не с неба же свалились все эти вопросы о рукомойниках, а были вызваны на свет, поставлены и разработаны все тою же бюрократией...
   И что всего замечательнее, бюрократы не только не протестуют, но, напротив того, понуривают головы и поджимают хвосты, как бы говоря: "Что с нас взять! известно, мы народ отпетый!" Удостоверяются ли они, что время постепенно ощипывает их, провидят ли, что история, в деле ощипыванья, никогда не останавливается на половине пути, но всегда покажет сначала цветочки, а потом уже ягоды и плоды?
   Вообще вопросов возникает множество. Признаюсь, однако, что я отнюдь не встречаю затруднений в разрешении их. Я твердо убежден, что в конце концов теория взаимного оплодотворения восторжествует и тогда сразу и сами собой прекратятся все недоумения. Образуются одни обширные объятия, которые заключат в себе и сеятелей, и сеемых, да кстати прихватят и бюрократов. И будет тогда радость великая; бюрократ укажет на сеятеля и скажет: "весь в меня!", сеятель укажет на бюрократа и скажет: "вот моя опора!", сеемые, с своей стороны, будут в умилении приплясывать и приговаривать: "Concordia res parvae crescunt" {От согласия малые дела растут.}, что в русском переводе означает: "Вот они! вот наши благодетели!" И тогда-то воистину разрешится вопрос о нижнем белье, который ныне лишь бесплодно волнует умы и поселяет в обществе раздор, анархию и чуть не братоубийство.
  
   Не могу сказать, чтоб с моей стороны были какие-нибудь препятствия к появлению сеятелей. Напротив того, я очень рад. Я знаю, что для многих сеятели хуже ножа вострого, но убежден, что мнение это совершенно ошибочно и имеет источником кажущуюся заносчивость некоторых из них. Какой-нибудь алармист, взирая, как у иного сеятеля пена из уст клубится, готов воскликнуть: "Пожар!" Я же, напротив, при этом виде восклицаю: "Плоть от плоти! кость от костей!" -- и затем только утешаюсь и окриляюсь. Я знаю, что пена в этом случае служит сама себе и поводом, и содержанием, и целью, что стоит только обтереть губы сеятеля платком, чтоб увидеть, что, с исчезновением пены, более ничего не осталось. Никаких этаких порывов или поползновений... ей-богу, никаких! Из-за чего же тут волноваться? Из-за чего трепетать? Из-за каких-нибудь "рутинных путей"? Из-за какой-нибудь якобы предстоящей "ликвидации"! Да боже меня упаси!
   Надо же наконец понять, что никакая пена в мире не может обойтись без так называемых ораторских движений и что все эти "рутинные пути" и "ликвидации" не больше как удобная формула, к которой прибегает оратор, дабы выразить в самом лучшем виде парение своей души. Душа парит -- кому и когда бывал от того вред? Решительно никому и никогда, а польза, напротив того, большая. Душа парит -- следовательно, ораторское искусство неуклонно идет вперед; душа парит -- следовательно, отечественная литература ежедневно обогащается новыми терминами; душа парит -- следовательно, отечественная история украшается новыми подвигами, отнюдь не уступающими таковым же старым...
   Надо смотреть вглубь, милостивые государи! надобно смотреть вглубь!
   Смотрю вглубь, и что вижу?
   Какой вопрос прежде всего занял умы сеятелей? -- Вопрос о снабжении друг друга фондами. Мне тысячу, тебе тысячу -- вот первый вопль, первое движение. Спрашивается: когда и какой бюрократ имел что-нибудь сказать против этого? Когда и какой бюрократ не изнывал при мысли о лишней тысяче? Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать? -- Никакой и никогда.
   Каким образом достать эти тысячи? Как устроить, чтоб бумажный дождь падал в изобилии и беспрепятственно? Ответ: сходить в карман своего ближнего. И практично, и просто. Но спрашивается: когда и какой бюрократ предлагал что-либо иное? -- Никакой и никогда. Напротив того, не были ли они все и всегда на сей счет единодушны?
   Чем заявить миру о своем существовании? Чем ознаменовать свой въезд в дебри отечественной цивилизации? Ответ: пререканиями по делу о выеденном яйце. Спрашивается: когда и какой бюрократ не облизызал себе губы при слове "пререкания"? Когда и какой заскорузлый повытчик не сгорал жаждой уязвить другого, не менее заскорузлого повытчика? -- Никакой и никогда. Помилуйте! да в пререканиях-то именно и таится самая настоящая бюрократическая сласть!
   И затем мириадами, как тучи комаров, выступают вперед вопросы о рукомойниках, вопросы о нижнем белье, вопросы о становом приставе, дозволяющем себе ездить на трех лошадях вместо двух... Спрашивается: когда и какой бюрократ не скорбел этими вопросами? Когда и какой не чувствовал священного ужаса при мысли о невычищенной плевальнице, о ненатертых, как зеркало, полах? -- Никакой и никогда.
   А потому я не только не озлобляюсь и не огорчаюсь, но радуюсь...
   Я радуюсь, потому что ничто окрест меня не изменилось, что хотя из всех щелей вылезают запросы, но запросы эти мне словно родные, да и ответы на них тоже словно родные. Выходя из дома, я, как рыбак рыбака, издалека усматриваю моего милого сеятеля и кричу ему: "Ау!" И хотя он ни под каким видом не хочет ответить на мой оклик, но я нимало не обижаюсь этим, ибо знаю, что он, как малый конфузливый, еще не приобык.
   Я радуюсь потому, что сеятель не перевернул вверх дном моего отечества, что он сразу понял, что возмущать воду, коей поверхность гладка, не следует, что вызывать наружу раны, кои скрыты, не полезно; что вообще соображать, испытывать, исследовать -- голова заболит. Он принял то самое наследство, которое я ему оставил, и лезет из кожи, чтоб сохранить его неприкосновенным и неизменным.
   Если он поднял (и именно в укор мне поднял) вопросы о рукомойниках и нижнем белье и если он пользуется этими вопросами, чтобы наглядно показать мою неспособность и поразить меня -- я прощаю ему. От него я охотно снесу всевозможные укоризны и поражения и положительно ни одним словом не отвечу на них. "Виноват! недосмотрел!" -- вот единственное оправдание, которое я могу допустить в свою пользу на скользком поприще рукомойников. И твердо верю, что сеятель, в свою очередь (хоть и не скоро!), простит меня.
   Ты мне мил, сеятель! ты мне родствен, а потому я радуюсь, утешаюсь и надеюсь. Всюду, куда ни обращу свои взоры, я вижу свое собственное отражение, и так как я очень высокого понятия о моей деятельности, то весьма естественно, что мне приходит на мысль: если я один столько дел наделал, то чего не предприму, чего не совершу в согласии с такими ребятами!
   И тем не менее, о сеятель! я примечаю в тебе некоторый порок, который может со временем погубить тебя. В чем заключается этот порок -- ты увидишь из следующего за сим рассказа.
  
   Вот, наконец, и последний акт драмы. В городе предсказывают нечто необыкновенное. Выжившая из ума, но все еще принимающая деятельное участие в политических раздорах бабушка Татьяна Юрьевна (она же в просторечии именуется Наиной) торжественно уверяет, что готовится "лекведация".
   Резвые девицы-внучки подхватывают это выражение и трунят над бабушкой.
   -- Как, бабушка, как? "лекведация"? -- пристают они и, обращаясь к одному из вечно слоняющихся франтов-сеятелей, продолжают, -- слышите, мсье? бабушка уверяет, что сегодня будет "лекведация"!
   -- "Лекведация"! charmant! {очаровательно!}
   -- "Лекведация"! impayable! {неподражаемо!}
   -- Да, мои миленькие, "лекведация"! -- шамкает бабушка, -- сегодня братец Сила Терентьич победит братца Терентья Силыча!
   (Несмотря на то что первый -- обер-сеятель, а последний -- обер-бюрократ, прозорливая бабушка продолжает называть их "братцами".)
   С почтительною осторожностью вхожу я на хоры той самой залы, в которой, по словам сеятелей, изготовляется великое будущее России. Тихо. И публика, и сеятели -- все смолкло под гнетом впечатления, произведенного заключительною речью одного из ораторов, смелая мысль которого, по поводу вопроса о возобновлении верстовых столбов, успела, в какую-нибудь четверть часа, облететь все страны Европы, сходить в Америку, окунуться в мрак прошедшего и приподнять таинственную завесу будущего. В воздухе колом стоят и "рутинные пути", и "великое будущее", и "твердые упования", и "светлые надежды" -- словом, все, чем красна речь всякого благонадежного сеятеля. Сидящие на хорах дамы обмахиваются веерами и встречают мое появление с видимою недоверчивостью, как будто подозревают, что я хочу "смутить веселость их". Но так как я ни на чью веселость не посягаю, а хочу только поучиться, то и пробираюсь себе полегоньку вперед, в тот укромный уголок, где привитает добрая бабушка Татьяна Юрьевна, окруженная резвушками-внучками.
   -- Что, родной, много ли сегодня душ по миру пустил? -- спрашивает меня бабушка, как только замечает, что я стремлюсь пристроиться поближе к ней.
   В сущности, она любит меня (я знаю довольно много скандалезных анекдотов, которые, по временам, сообщаю ей и до которых она страстная охотница); но с тех пор, как случилась известная "катастрофа", милая бабушка глубоко убеждена, что каждый бюрократ поставил себе за правило ежедневно "пускать по миру" по нескольку душ "неповинных", и потому, при всякой встрече, считает полезным напомнить мне об этом.
   -- Да человека с четыре! -- скромно отвечаю я и с удовольствием вижу, что ответ мой производит весьма приятное действие на внучек-вострушек.
   Однако внизу что-то позамялось. Слышится шепот, образуются кружки; некоторые из сеятелей спешат сходить в буфет и возвращаются оттуда значительно приободренными. Бабушка впадает в забытье и, словно в бреду, спрашивает, скоро ли будут палить.
   -- Слышите, мсье? слышите? -- подхватывают внучки, -- бабушка спрашивает: скоро ли будут палить?
   Я начинаю доказывать, что бабушка не совсем неправа и что ежели взглянуть на предмет с точки зрения переносной, то, пожалуй, окажется...
   -- Шт... -- внезапно раздается по зале. Я умолкаю, бабушка просыпается, внучки превращаются в слух. Сеятели скучиваются в одну группу.
   Сила Терентьич требует слова. Но, с непривычки, он так сильно сконфужен, что некоторое время только шевелит усами. Он сознает, что ему, как сеятелю из сеятелей, предлежит сказать комплимент, но в седой его голове, кроме "милости просим откушать", ничего не слагается. Наконец чувство долга оказывает свое действие, из уст почтенного старца вылетает ожидаемый комплимент.
   -- Итак, господа, -- говорит он, -- слава богу, все кончилось. С божьей помощью, мы наше дело сделали. Во-первых, назначили нашим будущим деятелям приличное содержание; во-вторых, кого следует обложили соответствующими сборами. В эту минуту нет почти ни одного благородного дворянина, который бы не получал содержания, и нам остается только разойтись и принести домой приятные впечатления. Себя не хвалю. Если и есть у меня заслуги, то они не мои, а моих благородных господ сослуживцев. Мне оставалось смотреть и радоваться... и в особенности благодарить. Да-с, благодарить-с (Сила Терентьич низко кланяется, касаясь рукой земли). Я очень понимаю, господа, что труда было довольно, что на нас были обращены взоры целой губернии и что, несмотря на это, мы превозмогли. То есть превозмогли мои благородные сослуживцы, я же, с своей стороны, могу только радоваться и благодарить. Да-с, благодарить-с. Может быть, я не литератор и не все выразил, но скажу: губерния видела, и час этот пробьет в потомстве. Милости просим откушать!
   Сила Терентьич обходит сеятелей и поочередно со всеми целуется. "Благодарю!", "Милости просим откушать!" -- вот лестные звуки, которые льются из уст его и которые, казалось, должны бы тронуть даже каменные сердца. Но, увы! мельница спущена, затвор потерян, вода бежит -- и жернов мотается как угорелый на своей оси, изумляя и огорчая вселенную беспутным досужеством.
   На этот раз роль жернова берется выполнить Woldemar Кочкарников. Он лихо выступает на середину, вставляет в глаз стеклышко, выворачивает голову назад и вообще старается придать своему туловищу тот самый вид, который, во дни юности, составил ему репутацию на балах у Кессених. Между сеятелями Кочкарников слывет умником. Он считается специалистом по части железных дорог, потому что езжал по николаевской дороге, специалистом по части кредита, потому что закладывал свои имения в опекунском совете, специалистом по части народной нравственности, потому что держит около десятка кабаков, специалистом по части мостов и перевозов, потому что не далее как прошлой весной единолично и собственноручно разбил наголову целую армию перевозчиков за то, что они замешкались подать ему паром, и наконец специалистом по части больниц, потому что видал-таки на своем веку виды. Поэтому когда, при обсуждении какого-нибудь дела, сеятели становятся в тупик, то обыкновенно кладется резолюция такого рода: "сеятелю Кочкарникову, как специалисту по части такой-то, поручить озаботиться о безотлагательном устройстве в нашей губернии железных дорог и о неотложном усовершенствовании народной нравственности". И затем сеятели успокоиваются, в твердой уверенности, что железные пути будут безотлагательно устроены, а народная нравственность неотложно усовершенствована.
   Понятно, что появление такого человека должно произвести некоторый трепет в публике. Дамочки колышутся, демуазельки мечутся и без толку лепечут на все стороны: ах, ma chère, ах, ma chère! {моя милая!} Одна барыня на сносях втихомолку молится богу, чтоб будущий плод ее был похож на Кочкарникова; бабушка просыпается и думает, что вокруг нее происходит "воспоминание баталии при Гангеуде".
   -- В мое время тоже в колокола звонили... да! а лгали как... ужасти! -- обращается она ко мне и тут же опять засыпает.
   -- Позвольте мне, господа, сделать небольшую поправку к приветствию нашего почтенного представителя, -- начинает Кочкарников среди общего молчания. С свойственною ему скромностью он умолчал о тех трудах, которые подняты им лично на пользу общественного благоустройства, развития и процветания...
   Но так как оратор с утра ничего не ел, то в эту минуту перед глазами его внезапно проносятся: майонезы из дичи, майонезы из рыбы, уха из стерлядей, отпоенная добела телятина, одним словом, вся сласть, которую, через какой-нибудь час, ему, вместе с прочими, предстоит обонять, ощущать и смаковать. На душе его становится горько. Зачем он начал болтать? К чему он добровольно отдаляет от себя миг блаженства? На секунду он даже останавливается в нерешимости и думает, не наплевать ли. Прозорливейшие из зрителей начинают беспокоиться, ибо провидят борьбу, которая происходит в ораторе. Но оратор уже сбросил с себя иго кухонного материализма; он вздрагивает и полегоньку трясет головой, как бы освобождая свою мысль от ненужных примесей. Через минуту он по-прежнему свеж и бодр и, как ни в чем не бывало, продолжает выбрасывать из себя потоки.
   -- Да, господа, -- говорит он, -- это было отрадное и отчасти грустное время. Это было время борьбы с бюрократией и всею ее темною свитой. Окрылялись молодые надежды, развивались молодые упования, росли и крепли в тиши молодые силы. Кровавое знамя социализма пряталось. Чувствовалось жутко и, вместе с тем, легко и отрадно. Как путник, застигнутый в степи бураном, прислушивается, не донесется ли до него звук колокола родной колокольни, так и мы, в нашем святом деле, среди тех великих задач молодого возрождения, которые нам предстояли, прислушивались... чутко прислушивались...
   Опять проносятся майонезы и сюпремы, а белоснежная телятина, словно живая, так и глядит в глаза. Оратор с трудом, но превозмогает.
   -- И вот, -- продолжает он, -- среди этих надежд, среди этих молодых усилий и молодых упований, в самом жару битвы, наша алчущая мысль, наше жаждущее чувство были внезапно удовлетворены самым блистательным, даже, можно сказать, самым неожиданным образом. Да, "неожиданным", смело повторяю это слово, -- ибо никто не мог и не имел права ожидать ни той полноты, ни той беззаветности! ("Майонезы! майонезы!" -- словно злой дух какой шепчет на ухо.) Среди этих трудов, видов и предположений, в виду открывавшихся кругозоров, мы встретили, милостивые государи, руководителя! ("Майонезы!") Мы были путниками -- и перестали быть ими; мы были отданы на жертву стихиям -- и приобрели надежный кров, под сению которого наши молодые упования могли окрыляться, наши молодые силы -- укрепляться и развиваться. Наша мысль не блуждала, ибо нашла для себя надлежащую руководящую нить; наша рука била прямо, целила верно, ибо опорой ей был твердый оплот. Если мы на первых порах могли еще на минуту усомниться насчет размера следующего нам содержания, то сомнения эти, милостивые государи, рассеялись, подобно туману, удручающему в осенние дни поля земледельца...
   "Майонезы! майонезы!" Оратор изнемогает.
   -- Сила Терентьич! -- с трудом дотаскивает он свой груз, -- с свойственною вам скромностью, вы хотели умолчать о трудах своих! Вы хотели всю честь нашего молодого возрождения приписать нам, вашим слабым сотрудникам...
   -- Прихлебателям! -- вдруг совершенно явственно раздается по зале. Все глаза ищут дерзкого нарушителя общественного порядка, но виновницею оказывается старая бабушка, которая и в забытьи не утратила своей прозорливости. Чтоб избежать повторения подобных сцен, ее уверяют, что давно уж отужинали, и увозят домой.
   -- Прихлеба... то бишь сотрудникам. Но мы этого не допустим ("нет! нет! не допустим!" -- гудит кругом сеятельский рой). Мы скажем вам: в первый раз в жизни вы сказали слово, не согласное с истиной! Нет, не тот действительный сеятель, который исполняет предначертания и приводит к осуществлению преднамерения! Не тот. Тот действительный труженик и сеятель, достойнейший наш Сила Терентьич (произнося эти слова, оратор снисходительно улыбается, как будто говорит: а дай-ко, я тебя пощекочу!), который эти предначертания умеет внушить, который, расширяя горизонты, изыскивает пути, тот, наконец, который, на самых этих путях, умеет найти деятелей, бодрых не дерзостью или самонадеянностью, но твердою и неуклонною готовностью следовать по указанной раз стезе. Наш труд скромен, Сила Терентьич! наш труд невелик! Не на нас были обращены взоры целой губернии, Сила Терентьич! нет, не на нас! Они были обращены на нашего руководителя... они были обращены на вас.
   -- Милости просим откушать! -- начинает Сила Терентьич, но тут поднимается такая суматоха, что голос достойного представителя совершенно теряется. Его окружают; кричат: "на вас! на вас!" -- так что он видит себя в необходимости опять со всеми целоваться. Пользуясь этим случаем, благоразумнейшие из сеятелей успевают сбегать в буфет и подкрепиться.
   "А сем-ка и я что-нибудь хлопну!" -- думает между тем Сеня Накатников и, не откладывая дела в долгий ящик, тут же приводит намерение свое в исполнение.
   -- Господа, мы забываем достойных членов нашей комиссии! -- взывает он. -- Нет слова, что мы потрудились, да и достойнейший представитель наш тоже потрудился, но спрашиваю я вас: что? бы это такое было, если бы у нас не было комиссии? Не забудьте, господа, что прежде всего нам надо было собрать факты, а где их взять? Где, спрашиваю я вас, отыскать факты? и ка?к их взять? Факты, говорю я, бывают разные. Есть факты подходящие, есть факты неподходящие, есть даже факты, которые совсем, так сказать, не факты... Вот это я называю: труд! Однажды я возвращаюсь в четвертом часу ночи из клуба ("было мало-мало выпито!" -- вдруг шепчет воскресшее воспоминание) и замечаю в доме одного из членов комиссии огонь. Слезаю, стучусь, вхожу -- и что же вижу? Сидит почтенный наш сотоварищ с пером в зубах... по правую руку -- счеты... по левую -- кипы исписанной цифрами бумаги... вдали -- потухшая сигара! Вот это я называю: труд, потому что это факт. Что? сделали бы мы без факта? что сталось бы с нашими трудами, если бы они не были основаны на фактах? Эти факты кто нам дал? Спрашиваю: кто, так сказать, возродил факты из пепла? Чем мы сильны перед бюрократией, как не тем, что у нас факт, а у ней одни рутинные пути? Спрашиваю: кто дал нам этот факт? -- и отвечаю: нам дала его комиссия. Над чем трудился почтенный наш сотоварищ в тиши уединения? -- Над фактом. Что озабочивало мысль этого истинного пустынника в столь неурочное время? -- Факт... После этого что ж еще говорить? Что еще говорить? спрашиваю я вас. Нужно ли прибавлять, какого рода фактом приличествует ознаменовать заключение нашей деятельности? Если древние римляне даже гусям...
   Оратору не дают кончить. Клики "благодарим! благодарим!" прерывают его речь на том самом месте, где он намеревался сделать краткую экскурсию в историю гусей. Члены комиссии: два брата Зуботыкины, один Недотыкин и один Перетыкин выступают вперед. Их поочередно целуют, но самые сладкие безе, конечно, достаются на долю Недотыкина, в котором все сразу узнали "истинного пустынника", отыскивавшего в четвертом часу ночи факт с пером в зубах.
   Недотыкин человек не без дарований. Он один из всех "сеятелей" знает табличку умножения до такой степени твердо, что может во всякое время с уверенностью ответить, что 8×9=72. Сверх того, он скромен и трудолюбив. Какой-нибудь сеятель возьмется счет проверить, возится с ним, пока совсем не измаслит, и все-то у него неудача: либо приложит копейку, либо не доложит две. Сейчас к Недотыкину. Недотыкин взглянет, сообразит, поколдует ("шестью шесть", "семью семь", "восемью девять" и т. д.) и смотришь -- недоложенная копейка найдена и отечество некоторым образом спасено. На этом основании сеятели прочат Недотыкина в местные финансисты и опасаются только одного: что, по врожденной скромности, у него не хватит смелости, чтоб вольным духом заключать займы, через что, конечно, финансовое положение страны утратит много блеска. Что касается до меня, то я, с своей стороны, никаких препятствий к совершению Недотыкиным блестящей карьеры не встречаю, ибо нахожу равно сродным истинному финансисту: и скромность фиалки, в тиши уединения протверживающей табличку умножения, и дерзновение орла, с высот заоблачных испытующего, не выглядывает ли из чьего-либо кармана кредитный рубль, могущий послужить на пользу.
   Недотыкин смущен; похвалы застали его врасплох в то самое время, когда в голове его почти совершенно удовлетворительно разрешилась задача: "летело стадо гусей", в применении к общесеятельскому делу. Тем не менее он понимает, что его целовали недаром, что самый воздух, которым он дышит, заражен жаждой комплимента. Скрепя сердце он начинает:
   -- Право, господа, я не знаю... как член комиссии, я даже просто не вижу... Семен Семеныч говорит: "не будь комиссии", а я, напротив того, говорю: "не будь вас". Это глубокое мое убеждение, это убеждение и всех моих товарищей. Вы нас просветили, нас направили и наставили -- что же нам оставалось делать? Оставалось покориться воле провидения и благодарить. Мы и благодарим, и не только благодарим, но и присовокупляем: во всякое время общество найдет нас готовыми. Позвольте же, господа, от полноты души возвратить вам тот братский поцелуй, которым вы почтили меня и моих товарищей.
   Недотыкин лезет целоваться. Раздаются сочные чмоканья; на хорах слышится движение стульев; Сила Терентьич разевает рот, чтобы в сотый раз вымолвить: "Милости просим откушать".
   -- Позвольте, господа! -- вдруг вопиет кто-то из толпы. -- Я нахожу, что наше торжество будет неполно, если мы не сделаем участником его нашего уважаемого товарища, Владимира Тимофеича Кочкарникова. Владимир Тимофеич! Положа руку на сердце, вы можете сказать себе и вашему уважаемому семейству: да, я жил недаром! я сделал все для родной земли, что было в моих силах! С вашей просвещенной помощью мы пришли к разрешению вопроса о проведении железных путей в нашем крае! Благодаря вашим неутомимым изысканиям вопрос об усовершенствовании народной нравственности для нас окончательно уяснился! Вы первый открыли ту тесную, неразрывную связь, которая существует между общественным призрением и хозяйственным способом заготовления больничного белья и вещей! По вашей плодотворной инициативе, состоялась у нас вечно памятная резолюция: немедленно принять меры к искоренению пьянства! Вы указали на опасность, которою угрожают стране беспрерывные захваты алчной и беспочвенной бюрократии! Вы, наконец, подняли наш дух, подвергнув тщательной критике вопрос о взаимном самовознаграждении! Хвала вам, Владимир Тимофеич! Хвала и вечное, неугасимоблагодарное пламя сердец наших! Думаю, милостивые государи, что выражаю нашу общую мысль, говоря: Владимир Тимофеич! передайте всему вашему многоуважаемому семейству, что вы много потрудились, много поревновали для родной земли и что родная земля благодарит вас!
   Кочкарников бледен как полотно; у него, что называется, дыхание в зобу сперло. Но на этот раз представление о майонезах и сюпремах действует так победительно, что он даже не поддается искушению болтовни и решается покончить как можно скорее.
   -- Господа! -- говорит он, -- вместо ответа позвольте припомнить вам одно обстоятельство. Когда ваше высокое доверие налагало на меня новые обязанности, я сказал: господа! я силен только вами! От души повторяю это теперь, в эту торжественную минуту, и клянусь...
   Кочкарников закусил нижнюю губу и умолкает, ибо желудок его окончательно отощал. Все бросаются на него и с остервенением мнут в объятиях. Стулья на хорах вновь начинают двигаться.
   -- А старичка! старичка-то и позабыли! -- укоряет чей-то голос с хор.
   Выводят под руки "старичка", отставного инженер-прапорщика Дедушкина, такого дряхлого, что он и сам сомневается, точно ли он жив. Про "старичка" рассказывают, что он получил свой чин еще при Петре I за то, что построил в селе Преображенском первую фортецию, которую великий отрок изволил потом самолично взять приступом с своими потешными.
   Но инженер-прапорщику уже не до хвастовства. Он кланяется и издает слабый писк...
  
   В зале пусто; из нор выходят крысы. Они степенно ползут одна за другой и скучиваются на середине. Поднимается писк. По-видимому, они подражают. Одна, совсем седая, с оттопыривающимися во все стороны усами, кажется, говорит: "Милости просим ко мне на сало!" Другие по очереди хвастают.
   Сторож, свидетель этого противоестественного сходбища, убегает в смятении...
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   Впервые-- ОЗ, 1868, No 1, стр. 131--146 (вып. в свет 23 янв.).
   Сохранился черновой автограф первоначальной редакции очерка, где он озаглавлен: "Новый Нарцисс, или Пагубная страсть к самовосхвалению".
   Первоначально очерк предназначался, видимо, для одного из литературных сборников, план которых возник у Некрасова летом 1867 г. {См. об этом: Б. Папковский и С. Макашин. Некрасов и литературная политика самодержавия. -- ЛН, т. 49/50, стр. 441; см. также письмо Салтыкова к Некрасову от 26 ноября 1867 г.}. Работа над "Новым Нарциссом..." началась в сентябре или октябре: в ноябре очерк уже перерабатывался. "..."Нового Нарцисса" <...> я значительно сократил и переделал, -- писал Салтыков Некрасову из Рязани 19 ноября, высылая ему очерк. -- Я полагаю, что нет причин, которые могли бы воспрепятствовать печатанию этой статьи, ибо для всех ясно, в чем заключается делаемый мною упрек". Переделка очерка была произведена, возможно, по совету Некрасова, который мог познакомиться с ним во время пребывания Салтыкова в Петербурге еще в октябре 1867 г. В пользу последнего предположения говорит письмо Салтыкова от 6 декабря 1867 г. Беспокоясь о том, получены ли Некрасовым "два рассказа", он пояснял: "Один из них "Новый Нарцисс", вам известный, несколько переделан".
   Приводим один из вариантов чернового автографа.
   К стр. 39. Кончался очерк в черновом автографе следующим обращением к "Нарциссу" после абзаца "Сторож, свидетель этого противоестественного сходбища, убегает в смятении...":
    
   Итак, вот порок, который со временем погубит тебя. Так молод и уж без ума от самого себя; так неопытен -- и так самоуверен; так косноязычен -- и так болтлив; так мало сделал -- и так много нахвастал!
   Даже теперь, в эту минуту, когда, по-видимому, весь воздух должен еще быть напоен звуками твоего голоса, вокруг тебя уже царствует полное и обидное равнодушие. Вот здесь, на самом этом месте ты еще вчера трещал, заливался, натуживался и хвастал, а нынче никто не помнит о тебе, никто даже не думает о тебе. Ты -- "мрак времен", ты -- допотопный остаток, ты -- диковина, но такая диковина, до которой никому дела нет, по поводу которой всякий говорит себе: поди ты! ведь уродилась же такая диковина!
   Это равнодушие, это общее забвение должны предостеречь тебя. Видал ли ты когда-нибудь воробья, как он работает около обглоданной корки, которую не в силах сразу поднять и унести? Он серьезно принимается за свое дело; он то с одной стороны подскочит к лакомой корке, то с другой присоседится к ней; он несколько раз попробует, несколько раз прицелится, и когда уже действительно овладеет предметом своего сластолюбия, то начинает во всю мочь чирикать и трепыхать крылышками. И бывает тогда радость и торжество великое во всем воробьином царстве.
   В этом случае воробьиное чириканье вполне законно. Он добросовестно потрудился над своею задачей, он победил обглоданную корку и, стало быть, имеет полное право поведать миру о своей славе. Но этого мало; его торжеству имеют право радоваться и ликовать и прочие воробьи. В победе своего почтенного согражданина и соворобья они приобретают известный признак, известный принцип, в признании которого глубоко заинтересовано все воробьиное царство. От одной обглоданной корки они делают посылку ко всем прочим обглоданным коркам, от одного воробья -- ко всем прочим воробьям. Теперь нам хоть целый ворох обглоданных корок подавай, рассуждают они: "Все мигом растащим!" И, основываясь на таком рассуждении, чирикают, трепещут крыльями и устраивают друг другу овации.
   Сеятель! сравни теперь твое легкомысленное поведение с повеленьем этого благоразумного воробья! Ты начирикался и натрепыхался прежде, нежели даже приступил к своей корке; ты насулил, налгал и нахвастал прежде, нежели даже сообразил, в чем состоит предмет твоего вожделения. Понятно, что ты изнемог. Имел ли ты право поведать миру о твоей славе... нет, не имел, ибо ничего достославного не совершил. Имели ли право твои соворобьи радоваться твоему торжеству? -- нет, не имели, ибо торжества никакого не было.
   Отсюда -- гробовое молчание; отсюда -- забвение. Даже смеха нет, веселого, светлого русского смеха...
   Нет! да ты миф! не может быть! не может быть! И это комариное жужжанье, которое доднесь остается в ушах, и эти игрушечные отсыревшие хлопушки, негодные даже для потехи детей, и эта бесконечно глупая сказка о белом и черном быке -- все это сон, не правда ли? сон?
   Сон... да! Но крысы! Ведь научил же их кто-нибудь? Откуда ж' нибудь да переняли они эту скверную манеру сходиться и хвастать? Не своим же умом додумались они до мысли о величии крысиного подвига и о необходимости его прославления... откуда? как? почему... Нет! ты не миф! Крыс-то, крыс-то за что же ты развратил?
    
   В изд. 1869 очерк был перепечатан с незначительными изменениями. При подготовке очерка к изд. 1882 Салтыков несколько сократил и выправил текст, имя Порфирия Петровича заменил на Терентья Силыча (стр. 32 наст. тома.).
    
   Тема очерка -- первые шаги земства, введенного реформой 1864 г. Образование нового самоуправления делами местного хозяйства имело целью приспособить самодержавно-полицейский строй России к потребностям капиталистического развития, сохраняя его классовую дворянско-помещичью сущность. Но и эту половинчатую программу правительство проводило в урезанном виде и с таким расчетом, чтобы не дать осуществиться главной мечте либералов об ограничении бюрократического всевластия в пользу "общества" и о подготовке почвы для перехода к буржуазно-конституционному правопорядку.
   Сатира в очерке Салтыкова направлена против либеральных иллюзий в земстве и связанных с ними самовосхвалений, которым предавались "сеятели и деятели" новых учреждений. Либеральные земцы с их претензиями на созидание "великого будущего" России и апологетическая но отношению к ним печать уподобляются Нарциссу -- герою греческого мифа, влюбившемуся в собственное отражение в воде.
   Реалистические обобщения очерка обличали политическое бессилие земства, ограниченность его деятельности хозяйственным крохоборчеством ("вопрос о лужении рукомойников") и фикцию провозглашенной независимости его от государственной власти ("бюрократии") В рассуждениях рассказчика -- не лишенного проницательности старого чиновника -- устанавливалась близость, "родство" приемов, навыков, целей земства и бюрократии, автор делал вывод о неспособности земских "сеятелей" изменить бедственное положение "сеемых" -- народа. Сатирическая критика земства Салтыковым очень близка будущей ленинской характеристике этого учреждения, "с самого начала" осужденного "быть пятым колесом в телеге русского государственного управления, колесом, допускаемым бюрократией лишь постольку, поскольку ее всевластие не нарушалось" {В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 5, стр. 35.}.
   "Новый Нарцисс..." вызвал многочисленные отзывы в критике, но не нашел в ней верного истолкования. Часть авторов расценила сатиру Салтыкова на земство как недопустимое нападение на "неокрепшее еще учреждение", как "удар по своим", обрадовавший крепостников. Наиболее отчетливо этот взгляд был выражен в "СПб. ведомостях", в обзоре писем с мест в No 80 от 22 марта 1868 г., где говорилось, что "Новый Нарцисс..." "произвел на общество самое неприятное, тяжелое впечатление" и что, с другой стороны, "в одном уездном городе <...> исправник хотел было устроить обед в честь <...> Щедрина". В связи с этим Салтыков писал Некрасову 25 марта: "Отвечать "СПб. вед." значило бы только раздувать глупейшую историю, которая, несомненно, упадет сама собою. Да и на что отвечать? На каком основании утвердиться? Основание эго есть, но оно нецензурное. В этом-то вся и беда, что мы не можем высказать всей своей мысли". "Косвенный ответ" подобным вздорным истолкованиям "Нарцисса" {См. также: М. Загуляев. Г-н Салтыков и русское земство. -- "Всемирн. труд", 1868, No 2, стр 131--136 Ср. письмо Достоевского к А. Майкову от 1 марта 1868 г. -- Ф. М. Достоевский. Письма, т. II, М. -- Л. 1930, стр. 79.} все же был дан автором в статье "Лит. положение". Однако нападки такого рода на Салтыкова (в связи с "Нарциссом") продолжались и в последующей критике {См., например, в ч. 9 "Сочинений Д. И. Писарева" (СПб. 1868, вышла после его смерти) примечание издателя Ф. Ф. Павленкова на стр. 200; рецензию Суворина на изд. 1869. -- ВЕ, 1869, No 4; анонимную статью "Г-н Щедрин, побиваемый собственными друзьями". -- Русск. мир", 1871. No 109, 22 декабря; "Обзор журналов" в "Петерб. листке", 1873, No 76, 19 апреля, принадлежащий М. М. Стопановскому.}.
   Другие критики хотя и положительно оценивали "Нового Нарцисса...", но истолковывали эту сатиру узко, в смысле порицания "слабостей зарождающегося самоуправления" с целью его укрепления, как писал либерал-земец бар. Н. Корф в статье "По поводу карикатуры г. Щедрина на земских деятелей" {СПб. вед., 1868, No 111, 25 апреля.}.
   Однако демократический "читатель-друг" понимал "нецензурное основание" очерка -- мысль о необходимости для России коренных изменений существующего "порядка вещей". В свете этой главнейшей задачи, стоящей на историческом череду страны, земство представлялось Салтыкову "силой комариной".
   Групповой образ самовлюбленных болтунов Нарциссов в его, салтыковском политическом наполнении был развит В. И. Лениным в характеристике "мещанских Нарциссов -- меньшевиков, эсеров, беспартийных..." {В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 43, стр. 238--239.}.
   Стр. 25. Целый месяц город в волнении... -- Сатирическое изображение ежегодной сессии губернского земского собрания основано на личных наблюдениях Салтыкова в Пензе и Туле, где он служил в 1865--1867 гг. председателем казенных палат и был свидетелем начала деятельности земства. Однако эта картина земского "широковещательного краснобайства" (В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 5, стр. 36) обладала, как всегда у Салтыкова, широтой типического обобщения (ср. свидетельство мемуариста -- Б. Н. Чичерин. Воспоминания. Земство и Московская дума, М. 1934, стр. 30).
   Один говорит о попах, другой -- о мостах, третий -- о "всеобщем и неслыханном распространении пьянства", четвертый -- о наидешевейшем способе изготовления нижнего белья <...> в местной больнице... -- В упомянутой выше статье "По поводу карикатуры..." бар. Н. Корф неосновательно адресовал эти насмешки над "болтовней о всевозможных вопросах без знания дела" лишь ретроградной части ("партии") земства. Толки в помещичьей среде и публицистике о "распространении пьянства" как причине пореформенного оскудения деревни Салтыков осмеял в шестом "Письме о провинции".
   Лица так называемого "постороннего ведомства" -- чиновники государственных учреждений.
   Редактор местных ведомостей... -- то есть редактор "Губернских ведомостей", официальной газеты, издававшейся в каждой губернии России.
   Стр. 26. ..."комиссию" <...> предлагали назвать <...> иностранным словом "ревизионная", но <...> вы забываете тысяча восемьсот шестьдесят четвертый год! -- вмешивается другая дамочка. <...> Она не чужда "Московских ведомостей". -- Намек на кампанию за "чистоту" русского языка, против всяких варваризмов, развернутую "Моск. ведомостями" в шовинистическом угаре 1863--1864 гг., связанном с польским восстанием.
   Стр. 29. Какой-нибудь алармист, взирая, как у иного сеятеля пена из уст клубится, готов воскликнуть: "Пожар!" Я же <...> восклицаю: "Плоть от плоти..." -- Салтыков обличает бессилие земского либерализма ("пена") и высмеивает страхи охранителей и реакционной прессы ("алармистов", то есть паникеров -- от франц. alarme) в связи с имевшими место случаями пререканий между земствами и правительственной администрацией. Так, повелением Александра II от 16 января 1867 г. были временно закрыты петербургские земские учреждения с отрешением их членов от должностей. Поводом послужил доклад губернской управы от 3 января, "порицавший" управление земским хозяйством со стороны губернской администрации, и вызванные этим докладом "неуместные прения" в земском собрании. В. И. Ленин упоминал впоследствии в связи с этим эпизодом (Полное собрание сочинений, т. 5, стр. 37) о характерной передовой "Северной почты", пытавшейся оправдать "карательную меру" тем, что земцы якобы "непрерывно обнаруживали стремление" "неправильным толкованием законов возбуждать чувства недоверия и неуважения к правительству". Крепостническая газета "Весть" вновь заявила по этому случаю о "возбуждении ненависти между сословиями" в земстве и пророчила разорение "поземельной собственности" (передовые статьи от 25, 27 и 30 января 1867 г. NoNo 11, 12, 13).
   Стр. 30. ...якобы предстоящей "ликвидации"! -- То есть ликвидации при помощи земства правительственно-бюрократического всевластия, во что Салтыков не верил.
   Какой вопрос прежде всего занял умы сеятелей? -- Вопрос о снабжении друг друга фондами. -- Председатели и члены земских управ получали жалованье, назначавшееся земским собранием. Вокруг вопроса о размере этого жалованья шло немало споров, часто своекорыстного характера. Либеральные деятели земства выступали за "достаточное содержание" (путем сборов с населения), чтобы привлечь на службу "компетентных лиц, а не довольствоваться деятельностью богатых помещиков" (СПб. вед., 1868, No 46, 17 февраля, письмо кн. В. И. Васильчикова).
   ... сходить в карман своего ближнего... -- то есть увеличить налоги.
   Стр. 31. Вот, наконец, и последний акт драмы. -- Далее сатирически изображается заключительное заседание сессии земского собрания, посвященное выборам членов губернской земской управы.
   Стр. 32. ..."смутить веселость их"... -- Из стихотворения Лермонтова "Как часто, пестрою толпою окружен...".
   известная "катастрофа"... -- отмена крепостного права.
   Стр. 34 ..."воспоминание баталии при Гангеуде". -- Торжественные молебствия, салют в 21 залп на военных кораблях и другие церемонии, которыми ежегодно отмечался день первой победы флота Петра I над шведским при мысе Гангеуд (Гангут) 27 июля 1714 г.
   Стр. 37. Если древние римляне даже гусям... -- В Риме были учреждены праздники в честь тех легендарных гусей, которые своим гоготаньем предупредили жителей города о приближении врагов.

Другие известные произведения этого автора:


15 самых популярных авторов:
1. Пушкин Александр2. Чехов Антон3. Тургенев Иван4. Гоголь Николай5. Толстой Лев6. Лесков Николай7. Некрасов Николай8. Лермонтов Михаил9. Есенин Сергей10. Островский Александр11. Блок Александр12. Салтыков-Щедрин Михаил13. Жуковский Василий14. Тютчев Фёдор15. Толстой Алексей Константинович

Биографии авторов:
Биография Брюсов Валерий Яковлевич
Биография Максим Горький
Биография Лермонтов Михаил Юрьевич
Биография Батюшков Константин Николаевич


© lit-classic.ru — Русская классическая литература.