змеи, а за нолем  горы  и  пустыня.  Чуждые  люди,  чуждая  природа,  жалкая
культура - все это, брат, не так легко, как гулять по Невскому в  шубе,  под
ручку с Надеждой Федоровной и мечтать о теплых краях. Тут нужна борьба не на
жизнь, а на смерть, а какой  я  боец?  Жалкий  неврастеник,  белоручка...  С
первого же дня я понял, что мысли мои о трудовой жизни и винограднике - ни к
черту. Что же касается любви, то я должен тебе сказать, что жить с женщиной,
которая читала Спенсера и пошла для тебя на край света, так же не интересно,
как  с  любой  Анфисой  или  Акулиной.  Так  же  пахнет  утюгом,  пудрой   и
лекарствами, то же папильотки каждое утро и тот же самообман...
     - Без утюга нельзя в хозяйстве, - сказал Самойленко, краснея  от  того,
что Лаевский говорит с ним так откровенно  о  знакомой  даме.  -  Ты.  Ваня,
сегодня  не  в  духе,  я  замечаю.  Надежда  Федоровна  женщина  прекрасная,
образованная, ты - величайшего ума человек...  Конечно,  вы  не  венчаны,  -
продолжал Самойленко, оглядываясь на соседние столы, - но ведь это  не  ваша
вина, и к тому  же...  надо  быть  без  предрассудков  и  стоять  на  уровне
современных идей. Я сам стою за гражданский брак, да... Но,  по-моему,  если
раз сошлись, то надо жить до самой смерти.
     - Без любви?
     - Я тебе сейчас объясню, - сказал Самойленко. - Лет восемь назад у  нас
тут был агентом старичок, величайшего ума человек. Так вот он  говаривал:  в
семейной жизни главное - терпение. Слышишь, Ваня?  Не  любовь,  а  терпение.
Любовь продолжаться долго не может. Года два ты прожил в  любви,  а  теперь,
очевидно, твоя семейная  жизнь  вступила  в  тот  период,  когда  ты,  чтобы
сохранить равновесие, так сказать, должен пустить в ход все свое терпение...
     -  Ты  веришь  своему  старичку  агенту,  для  меня  же  его  совет   -
бессмыслица. Твой старичок мог лицемерить, он мог упражняться в  терпении  и
при этом смотреть на нелюбимого человека, как на  предмет,  необходимый  для
его упражнений, но я еще не пал так низко; если мне захочется упражняться  в
терпении, то я куплю себе гимнастические  гири  или  норовистую  лошадь,  но
человека * оставлю в покое.
     Самойленко потребовал белого вина со льдом. Когда  выпили  но  стакану.
Лаевский вдруг спросил:
     - Скажи, пожалуйста, что значит размягчение мозга?
     - Это, как бы тебе объяснить... такая болезнь, когда  мозги  становятся
мягче... как бы разжижаются.
     - Излечимо?
     - Да, если болезнь не запущена.  Холодные  души,  мушка...  Ну,  внутрь
чего-нибудь.
     - Так... Так вот видишь ли, какое мое положение. Жить с нею я не  могу:
это выше сил моих. Пока я с тобой, я вот и философствую и улыбаюсь, но  дома
я совершенно падаю духом. Мне до  такой  степени  жутко,  что  если  бы  мне
сказали, положим, что я обязан прожить с нею еще  хоть  один  месяц,  то  я,
кажется, пустил бы себе пулю в лоб. И в то же время разойтись с ней  нельзя.
Она одинока, работать не умеет, денег нет ни у меня, ни у  нее...  Куда  она
денется? К кому пойдет? Ничего не придумаешь... Ну вот, скажи: что делать?
     - М-да... - промычал Самойленко, не зная,  что  ответить.  -  Она  тебя
любит?
     - Да, любит настолько, насколько ей в ее годы  и  при  ее  темпераменте
нужен мужчина. Со мной ей было бы так же трудно расстаться, как с пудрой или
папильотками. Я для нее необходимая составная часть ее будуара.
     Самойленко сконфузился.
     - Ты сегодня, Ваня, не в духе, - сказал он. - Не спал, должно быть...
     - Да, плохо спал... Вообще,  брат,  скверно  себя  чувствую.  В  голове
пусто, замирания сердца, слабость какая-то... Бежать надо!
     - Куда?
     - Туда, на север. К соснам, к грибам, к людям, к идеям...  Я  бы  отдал
полжизни, чтобы теперь где-нибудь  в  Московской  губернии  или  в  Тульской
выкупаться в речке, озябнуть, знаешь, потом бродить часа три  хоть  с  самым
плохоньким студентом и болтать, болтать... А сеном-то как пахнет! Помнишь? А
но вечерам, когда гуляешь в саду, из дому доносятся звуки рояля, слышно, как
идет поезд...
     Лаевский засмеялся от удовольствия, на глазах у него  выступили  слезы,
и, чтобы скрыть их, он, не вставая с места, потянулся к соседнему  столу  за
спичками.
     - А я уже восемнадцать лет не был в  России,  -  сказал  Самойленко.  -
Забыл уж, как там. По-моему, великолепнее Кавказа и края нет.
     - У Верещагина  есть  картина:  на  дне  глубочайшего  колодца  томятся
приговоренные к смерти. Таким вот точно  колодцем  представляется  мне  твой
великолепный Кавказ.  Если  бы  мне  предложили  что-нибудь  из  двух:  быть
трубочистом в Петербурге или  быть  здешним  князем,  то  я  взял  бы  место
трубочиста.
     Лаевский задумался. Глядя на его согнутое тело, на глаза,  устремленные
в одну точку, на бледное, вспотевшее лицо и  впалые  виски,  на  изгрызенные
ногти и на туфлю, которая свесилась у пятки и обнаружила  дурно  заштопанный
чулок, Самойленко  проникся  жалостью  и,  вероятно.  Потому,  что  Лаевский
напомнил ему беспомощного ребенка, спросил:
     - Твоя мать жива?
     - Да, но мы с ней разошлись. Она не могла мне простить этой связи.
     Самойленко любил своего приятеля. Он видел в Лаевском  доброго  малого,
студента, человека-рубаху, с которым можно было и выпить,  и  посмеяться,  и
потолковать но душе. То, что он понимал в  нем,  ему  крайне  не  правилось.
Лаевский пил много и не вовремя, играл в карты, презирал свою службу, жил не
по средствам, часто употреблял в разговоре непристойные выражения, ходил  по
улице в туфлях и при посторонних ссорился с Надеждой Федоровной - и  это  не
нравилось Самойленку. А то, что  Лаевский  был  когда-то  на  филологическом
факультете, выписывал теперь два толстых журнала, говорил  часто  так  умно,
что только немногие его понимали, жил  с  интеллигентной  женщиной  -  всего
этого не понимал Самойленко, и это ему нравилось, и он считал Лаевского выше
себя и уважал его.
     - Еще одна подробность, - сказал Лаевский, встряхивая головой. - Только
это между нами. Я пока скрываю от  Надежды  Федоровны,  не  проболтайся  при
ней... Третьего дня я получил письмо, что ее муж умер от размягчения мозга.
     - Царство небесное... - вздохнул Самойленко. -  Почему  же  ты  от  нее
скрываешь?
     - Показать ей это письмо значило бы: пожалуйте в церковь  венчаться.  А
надо сначала выяснить наши отношения. Когда  она  убедится,