что  продолжать
жить вместе мы не можем, я покажу ей письмо. Тогда: это будет безопасно.
     - Знаешь что, Ваня? - сказал  Самойленко,  и  лицо  его  вдруг  приняло
грустное и умоляющее выражение, как будто  он  собирался  просить  о  чем-то
очень сладком и боялся, что ему откажут. - Женись, голубчик!
     - Зачем?
     - Исполни свой долг перед этой прекрасной женщиной! Муж у нее  умер,  и
таким образом само провидение указывает тебе, что делать!
     - Но пойми, чудак, что это невозможно. Жениться без любви так же  подло
и недостойно человека, как служить обедню не веруя.
     - Но ты обязан!
     - Почему же я обязан? - спросил с раздражением Лаевский.
     - Потому что ты увез ее от мужа и взял на свою ответственность!
     - Но тебе говорят русским языком: я не люблю!
     - Ну, любви нет, так почитай, ублажай...
     - Почитай, ублажай... - передразнил Лаевский. - Точно  она  игуменья...
Плохой ты психолог и физиолог, если думаешь, что,  живя  с  женщиной,  можно
выехать на одном только почтении да уважении.  Женщине  прежде  всего  нужна
спальня.
     - Ваня, Ваня... - сконфузился Самойленко.
     - Ты - старый ребенок, теоретик, а я - молодой старик и практик,  и  мы
никогда не поймем друг друга. Прекратим  лучше  этот  разговор.  Мустафа!  -
крикнул Лаевский человеку. - Сколько с нас следует?
     - Нет, нет... - испугался доктор, хватая Лаевского за  руку.  -  Это  я
заплачу. Я требовал. Запиши за мной! - крикнул он Мустафе.
     Приятели встали и молча пошли по набережной. У  входа  на  бульвар  они
остановились и на прощанье пожали друг другу руки.
     - Избалованы вы очень, господа! - вздохнул Самойленко. -  Послала  тебе
судьба женщину, молодую, красивую, образованную - и ты отказываешься, а  мне
бы дал бог хоть кривобокую старушку, только ласковую и добрую, и  как  бы  я
был доволен! Жил бы я с ней на своем виноградинке и...
     Самойленко спохватился и сказал:
     - И пускай бы она там, старая ведьма, самовар ставила.
     Простившись с Лаевским,  он  пошел  по  бульвару.  Когда  он,  грузный,
величественный, со строгим выражением на лице, в своем белоснежном кителе  и
превосходно вычищенных сапогах, выпятив вперед грудь, на которой  красовался
Владимир с бантом, шел по бульвару, то в это время он  очень  нравился  себе
самому, и ему казались, что весь мир смотрит на  него  с  удовольствием.  Не
поворачивая головы, он посматривал но сторонам и находил. что бульвар вполне
благоустроен, что  молодые  кипарисы.  Эвкалипты  и  некрасивые,  худосочные
пальмы очень красивы и будут со временем давать широкую тень, что черкесы  -
честный и гостеприимный народ. "Странно, что Кавказ Лаевскому не нравится, -
думал он, - очень странно". Встретились пять солдат с ружьями и  отдали  ему
честь. По правую сторону бульвара по тротуару прошла жена одного чиновника с
сыном-гимназистом.
     - Марья Константиновна, доброе утро! - крикнул ей  Самойленко,  приятно
улыбаясь. - Купаться ходили? Ха-ха-ха... Почтение Никодиму Александрычу!
     И он пошел дальше, продолжая  приятно  улыбаться,  но,  увидев  идущего
навстречу военного фельдшера, вдруг нахмурился, остановил его и спросил:
     - Есть кто-нибудь в лазарете?
     - Никого, ваше превосходительство.
     - А?
     - Никого, ваше превосходительство.
     - Хорошо, ступай...
     Величественно покачиваясь, он направился к  лимонадной  будке,  где  за
прилавком сидела старая, полногрудая еврейка, выдававшая себя за грузинку, и
сказал ей так громко, как будто командовал полком:
     - Будьте так любезны, дайте мне содовой воды!

II

     Нелюбовь Лаевского к Надежде Федоровне  выражалась  главным  образом  в
том, что все, что она говорила и делала, казалось ему ложью или  похожим  на
ложь, и все, что он читал против женщин и любви, казалось  ему,  как  нельзя
лучше подходило к нему, к Надежде Федоровне и ее  мужу.  Когда  он  вернулся
домой, она, уже одетая и причесанная, сидела у окна и  с  озабоченным  лицом
пила кофе и перелистывала книжку толстого журнала, и он подумал,  что  питье
кофе - не такое уж замечательное событие, чтобы  из-за  него  стоило  делать
озабоченное лицо, и что напрасно она потратила время на модную прическу, так
как нравиться тут некому и не для чего. И в книжке журнала он  увидел  ложь.
Он подумал, что одевается она и причесывается, чтобы  казаться  красивой,  и
читает для того, чтобы казаться умной.
     - Ничего, если я сегодня пойду купаться? - спросила она.
     - Что ж? Пойдешь или не  пойдешь,  от  этого  землетрясения  не  будет,
полагаю...
     - Нет, я потому спрашиваю, что как бы доктор не рассердился.
     - Ну и спроси у доктора. Я не доктор.
     На этот раз Лаевскому больше всего не понравилась у  Надежды  Федоровны
ее белая, открытая шея и завитушки волос на затылке, и он вспомнил, что Анне
Карениной, когда она разлюбила мужа, не нравились прежде всего  его  уши,  и
подумал: "Как это верно! как верно!" Чувствуя слабость и пустоту  в  голове,
он пошел к себе в кабинет, лег на диван и  накрыл  лицо  платком,  чтобы  не
надоедали мухи. Вялые, тягучие мысли все об одном и том же потянулись в  его
мозгу, как длинный обоз в осенний ненастный вечер, и  он  впал  в  сонливое,
угнетенное состояние. Ему казалось, что он виноват перед Надеждой Федоровной
и перед ее мужем и что муж умер по его вине. Ему казалось,  что  он  виноват
перед своею жизнью, которую испортил, перед миром  высоких  идей,  знаний  и
труда, и этот чудесный мир представлялся ему  возможным  и  существующим  не
здесь, на берегу, где бродят голодные турки и ленивые  абхазцы,  а  там,  на
севере, где опера, театры, газеты и все  виды  умственного  труда.  Честным,
умным, возвышенным и чистым можно быть только там, а не  здесь.  Он  обвинял
себя в том, что у него нет идеалов и руководящей идеи в жизни,  хотя  смутно
понимал теперь, что это значит.  Два  года  тому  назад,  когда  он  полюбил
Надежду Федоровну, ему казалось, что стоит ему  только  сойтись  с  Надеждой
Федоровной и уехать с нею на Кавказ, как он будет спасен от  монотонности  и
пустоты жизни: так и теперь он был уверен,  что  стоит  ему  только  бросить
Надежду Федоровну и уехать в Петербург, как он получит все, что ему нужно.
     - Бежать! - пробормотал он, садясь и грызя ногти. - Бежать!
     Воображение его рисовало, как он садится на пароход и потом завтракает,
пьет холодное пиво, разговаривает на палубе с дамами,  потом  в  Севастополе
садится в поезд и  едет.  Здравствуй,  свобода!  Станции  мелькают  одна  за
другой,