Бог возлюбил смирение царя,
 И Русь при нем во славе безмятежной
 Утешилась – а в час его кончины
 Свершилося неслыханное чудо;
 К его одру, царю едину зримый,
 Явился муж необычайно светел,
 И начал с ним беседовать Феодор
 И называть великим патриархом.
 И все кругом объяты были страхом,
 Уразумев небесное виденье,
 Зане святый владыка пред царем
 Во храмине тогда не находился.
 Когда же он преставился, палаты
 Исполнились святым благоуханьем
 И лик его как солнце просиял –
 Уж не видать такого нам царя.
 О страшное, невиданное горе!
 Прогневали мы бога, согрешили:
 Владыкою себе цареубийцу
 Мы нарекли.
 Г р и г о р и й.
 Давно, честный отец,
 Хотелось мне спросить о смерти
 Димитрия царевича; в то время
 Ты, говорят, был в Угличе.
 П и м е н.
 Ох, помню!
 Привел меня бог видеть злое дело,
 Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич
 На некое был послан послушанье,
 Пришел я в ночь. На утро в час обедни
 Вдруг слышу звон, ударили в набат,
 Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я
 Спешу туда ж – а там уже весь город.
 Гляжу: лежит зарезанный царевич;
 Царица мать в беспамятстве над ним,
 Кормилица в отчаяньи рыдает,
 А тут народ остервенясь волочит
 Безбожную предательницу-мамку.....
 Вдруг между их, свиреп, от злости бледен,
 Является Иуда Битяговский.
 «Вот, вот злодей!» раздался общий вопль,
 И вмиг его не стало. Тут народ
 Вслед бросился бежавшим трем убийцам;
 Укрывшихся злодеев захватили
 И привели пред теплый труп младенца,
 И чудо – вдруг мертвец затрепетал –
 «Покайтеся!» народ им завопил:
 И в ужасе под топором злодеи
 Покаялись – и назвали Бориса.
 Г р и г о р и й.
 Каких был лет царевич убиенный?
 П и м е н.
 Да лет семи; ему бы ныне было –
 (Тому прошло уж десять лет... нет больше:
 Двенадцать лет) – он был бы твой ровесник
 И царствовал; но бог судил иное.
 Сей повестью плачевной заключу
 Я летопись мою; с тех пор я мало
 Вникал в дела мирские. Брат Григорий,
 Ты грамотой свой разум просветил,
 Тебе свой труд передаю. В часы
 Свободные от подвигов духовных
 Описывай не мудрствуя лукаво
 Всё то, чему свидетель в жизни будешь:
 Войну и мир, управу государей,
 Угодников святые чудеса,
 Пророчества и знаменья небесны –
 А мне пора, пора уж отдохнуть
 И погасить лампаду.... Но звонят
 К заутренни... благослови, господь,
 Своих рабов!... подай костыль, Григорий.
 (Уходит.)
 Г р и г о р и й.
 Борис, Борис! всё пред тобой трепещет,
 Никто тебе не смеет и напомнить
 О жребии несчастного младенца –
 А между тем отшельник в темной кельи
 Здесь на тебя донос ужасный пишет:
 И не уйдешь ты от суда мирского,
 Как не уйдешь от божьего суда.




 ПАЛАТЫ ПАТРИАРХА.


  ПАТРИАРХ, ИГУМЕН ЧУДОВА МОНАСТЫРЯ.
 П а т р и а р х.
 И он убежал, отец игумен?
 И г у м е н.
 Убежал, святый владыко. Вот уж тому третий день.
 П а т р и а р х.
 Пострел, окаянный! Да какого он роду?
 И г у м е н.
 Из роду Отрепьевых, галицких боярских детей. Смолоду постригся неведомо где, жил в Суздале, в Ефимьевском монастыре, ушел оттуда, шатался по разным обителям, наконец пришел к моей чудовской братии, а я, видя, что он еще млад и неразумен, отдал его под начал отцу Пимену, старцу кроткому и смиренному; и был он весьма грамотен; читал наши летописи, сочинял каноны святым; но знать грамота далася ему не от господа бога....
 П а т р и а р х.
 Уж эти мне грамотеи! что еще выдумал! буду царем на Москве! Ах, он сосуд диавольский! Однако нечего царю и докладывать об этом; что тревожить отца-государя? Довольно будет объявить о побеге дьяку Смирнову али дьяку Ефимьеву; эдака ересь! буду царем на Москве!.... Поймать, поймать врагоугодника, да и сослать в Соловецкий на вечное покаяние. Ведь это ересь, отец игумен.
 И г у м е н. Ересь, святый владыко, сущая ересь.




 ЦАРСКИЕ ПАЛАТЫ.


  ДВА СТОЛЬНИКА.
 П е р в ы й.
 Где государь?
 В т о р о й.
 В своей опочивальне
 Он заперся с каким-то колдуном.
 П е р в ы й.
 Так, вот его любимая беседа:
 Кудесники, гадатели, колдуньи. –
 Всё ворожит, что красная невеста.
 Желал бы знать, о чем гадает он?
 В т о р о й.
 Вот он идет. Угодно ли спросить?
 П е р в ы й.
 Как он угрюм!
 (Уходят.)
 Ц а р ь (входит).
 Достиг я высшей власти;
 Шестой уж год я царствую спокойно.
 Но счастья нет моей душе. Не так ли
 Мы с молоду влюбляемся и алчем
 Утех любви, но только утолим
 Сердечный глад мгновенным обладаньем,
 Уж охладев, скучаем и томимся?...
 Напрасно мне кудесники сулят
 Дни долгие, дни власти безмятежной –
 Ни власть, ни жизнь меня не веселят;
 Предчувствую небесный гром и горе.
 Мне счастья нет. Я думал свой народ
 В довольствии, во славе успокоить,
 Щедротами любовь его снискать –
 Но отложил пустое попеченье:
 Живая власть для черни ненавистна.
 Они любить умеют только мертвых –
 Безумны мы, когда народный плеск
 Иль ярый вопль тревожит сердце наше!
 Бог насылал на землю нашу глад,
 Народ завыл, в мученьях погибая;
 Я отворил им житницы, я злато
 Рассыпал им, я им сыскал работы –
 Они ж меня, беснуясь, проклинали!
 Пожарный огнь их домы истребил,
 Я выстроил им новые жилища.
 Они ж меня пожаром упрекали!
 Вот черни суд: ищи ж ее любви.
 В семье моей я мнил найти отраду,
 Я дочь мою мнил осчастливить браком –
 Как буря, смерть уносит жениха.....
 И тут молва лукаво нарекает
 Виновником дочернего вдовства –
 Меня, меня, несчастного отца!....
 Кто ни умрет, я всех убийца тайный:
 Я ускорил Феодора кончину,
 Я отравил свою сестру царицу –
 Монахиню смиренную.... всё я!
 Ах! чувствую: ничто не может нас
 Среди мирских печалей успокоить;
 Ничто, ничто... едина разве совесть.
 Так, здравая, она восторжествует
 Над злобою, над темной клеветою – –
 Но если в ней единое пятно,
 Единое, случайно завелося;
 Тогда – беда! как язвой моровой
 Душа сгорит, нальется сердце ядом,
 Как молотком стучит в ушах упрек,
 И всё тошнит, и голова кружится,
 И мальчики кровавые в глазах......
 И рад бежать, да некуда.... ужасно!
 Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.




 КОРЧМА НА ЛИТОВСКОЙ ГРАНИЦЕ.


  МИСАИЛ И ВАРЛААМ, БРОДЯГИ-ЧЕРНЕЦЫ; ГРИГОРИЙ ОТРЕПЬЕВ МИРЯНИНОМ; ХОЗЯЙКА
 Х о з я й к а.
 Чем-то мне вас подчивать, старцы честные?
 В а р л а а м.
 Чем бог пошлет, хозяюшка. Нет ли вина?
 Х о з я й к а.
 Как не быть, отцы мои! сейчас вынесу.
 (Уходит.)
 М и с а и л.
 Что ж ты закручинился, товарищ? Вот и граница Литовская, до которой так хотелось тебе добраться.
 Г р и г о р и й.
 Пока не буду в Литве, до тех пор не буду спокоен.
 В а р л а а м.
 Что тебе Литва так слюбилась? Вот мы, отец Мисаил, да я грешный, как утекли из монастыря, так ни о чем уж и не думаем. Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли; всё нам равно, было бы вино.... да вот и оно!...
 М и с а и л.