жена само по себе, а к родительнице
я само по себе почтение имею.
Кабанова. Так променяешь ты жену на мать? Ни в жизнь я этому не поверю.
Кабанов. Да для чего ж мне менять-с? Я обеих люблю.
Кабанова. Ну да, так и есть, размазывай! Уж я вижу, что я вам помеха.
Кабанов. Думайте как хотите, на все есть ваша воля;
только я не знаю, что я за несчастный такой человек на свет рожден, что
не могу вам угодить ничем.
Кабанова. Что ты сиротой-то прикидываешься? Что ты нюни-то распустил?
Ну какой ты муж? Посмотри ты на себя! Станет ли тебя жена бояться после
этого?
Кабанов. Да зачем же ей бояться? С меня и того довольно, что она меня
любит.
Кабанова. Как зачем бояться! Как зачем бояться! Да ты рехнулся, что ли?
Тебя не станет бояться, меня и подавно. Какой же это порядок-то в доме
будет? Ведь ты, чай, с ней в законе живешь. Али, по-вашему, закон ничего не
значит? Да уж коли ты такие дурацкие мысли в голове держишь, ты бы при
ней-то, по крайней мере, не болтал да при сестре, при девке; ей тоже замуж
идти: этак она твоей болтовни наслушается, так после муж-то нам спасибо
скажет за науку. Видишь ты, какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей
волей жить.
Кабанов. Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей
волей жить!
Кабанова. Так, по-твоему, нужно все лаской с женой? Уж и не прикрикнуть
на нее и не пригрозить?
К а б а н о в. Да я, маменька...
Кабанова (горячо). Хоть любовника заводи! А? И это, может быть,
по-твоему, ничего? А? Ну, говори!
Кабанов. Да, ей-богу, маменька...
Кабанова (совершенно хладнокровно). Дурак! (Вздыхает.) Что с дураком и
говорить! Только грех один!

Молчание. Я домой иду.
Кабанов. И мы сейчас, только раз-другой по бульвару пройдем.
Кабанова. Ну, как хотите, только ты смотри, чтобы мне вас не
дожидаться! Знаешь, я не люблю этого.
Кабанов. Нет, маменька, сохрани меня господи!
Кабанова. То-то же! (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Те же, без Кабановой.

Кабанов. Вот видишь ты, вот всегда мне за тебя достается от маменьки!
Вот жизнь-то моя какая!

Катерина. Чем же я-то виновата?

Кабанов. Кто ж виноват, я уж не знаю,
Варвара. Где тебе знать!
Кабанов. То все приставала: "Женись да женись, я хоть бы поглядела на
тебя на женатого". А теперь поедом ест, проходу не дает -- все за тебя.
Варвара. Так нешто она виновата? Мать на нее нападает, и ты тоже. А еще
говоришь, что любишь жену. Скучно мне глядеть-то на тебя! (Отворачивается.)
Кабанов. Толкуй тут! Что ж мне делать-то?
Варвара. Знай свое дело -- молчи, коли уж лучше ничего не умеешь. Что
стоишь -- переминаешься? По глазам вижу, что у тебя и на уме-то.
Кабанов. Ну, а что?
Варвара. Известно, что. К Савелу Прокофьичу хочется, выпить с ним. Что,
не так, что ли?
Кабанов. Угадала, брат.
Катерина. Ты, Тиша, скорей приходи, а то маменька опять браниться
станет.
Варвара. Ты проворней, в самом деле, а то знаешь ведь!
Кабанов. Уж как не знать!
Варвара. Нам тоже невелика охота из-за тебя брань-то принимать.
Кабанов. Я мигом. Подождите! (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Катерина и Варвара.

Катерина. Так ты, Варя, жалеешь меня?

Варвара (глядя в сторону). Разумеется, жалко.

Катерина. Так ты, стало быть, любишь меня? (Крепко

целует.)
Варвара. За что ж мне тебя не любить-то.¹'
Катерина. Ну, спасибо тебе! Ты милая такая, я сама тебя люблю до
смерти.

Молчание.

Знаешь, мне что в голову пришло?
Варвара. Что?
Катерина. Отчего люди не летают?
Варвар а. Я не понимаю, что ты говоришь.
Катерина. Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне
иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь.
Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?
(Хочет бежать.)
Варвара. Что ты выдумываешь-то?
Катерина (вздыхая). Какая я была резвая! Я у вас завяла совсем.
Варвара. Ты думаешь, я не вижу?
Катерина. Такая ли я была! Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на
воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не
принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот
я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на
ключок, умоюсь, принесу с собой водицы и все, все цветы в доме полью. У меня
цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и
странницы,--у нас полон дом был странниц; да богомолок. А придем из церкви,
сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут
рассказывать: где они были, что видели, жития' разные, либо стихи
поют². Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а
я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково
хорошо было!
Варвара. Да ведь и у нас то же самое.
Катерина. Да здесь все как будто из-под неволи. И до смерти я любила в
церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не
помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду
было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной
делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз
идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто
ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану -- у
нас тоже везде лампадки горели -- да где-нибудь в уголке и молюсь до утра.
Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена,
молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и
найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не
надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька,
какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют
невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как
обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по
воздуху. И теперь иногда снится, да редко, да и не то.
Варвара. А что же?
Катерина (помолчав). Я умру скоро.
Варвара. Полно, что ты!
Катерина. Нет, я знаю, что умру. Ох, девушка, что-то со мной недоброе
делается, чудо какое-то! Никогда со мной этого не было. Что-то во мне такое
необыкновенное. Точно я снова жить начинаю, или... уж и не знаю.
Варвара. Что же с тобой такое?
Катерина (берет ее за руку). А вот что, Варя: быть греху какому-нибудь!
Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и
меня кто-то туда толкает, а удержаться мне не за что. (Хватается за голову
рукой.)

Варвара. Что с тобой? Здорова ли ты?
Катерина. Здорова... Лучше бы я больна была, а то нехорошо. Лезет мне в
голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду. Думать стану -- мыслей
никак не соберу, молиться -- не отмолюсь никак. Языком лепечу слова, а на
уме совсем не то: точно мне лукавый в уши шепчет, да все про такие дела
нехорошие. И то мне представляется, что мне самое себе совестно сделается.
Что со мной? Перед бедой перед какой-нибудь это! Ночью, Варя, не спится мне,
все мерещится шепот какой-то: кто-то так ласково говорит со мной, точно
голубь воркует. Уж не снятся мне, Варя, как прежде, райские деревья да горы,
а точно меня кто-то обнимает так горячо-горячо и ведет меня куда-то, и я иду
за ним, иду...
Варвара. Ну?
Катерина. Да что же это я говорю тебе: ты девушка.
Варвара (оглядываясь). Говори! Я хуже тебя.
Катерина. Ну, что ж мне говорить? Стыдно мне.
Варвара. Говори, нужды нет!
Катерина. Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы. И
такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по
Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись...
Варвара. Только не с мужем.
Кате р и на. А ты почем знаешь?
Варвара. Еще бы не знать.
Катерина. Ах, Варя, грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала,
чего уж я над собой не делала!