Я охотно принимаю
ваше предложение; я еще не успел поблагодарить Елену Ивановну за наслаждение,
которое она нам доставила своим талантом.

Все берут стаканы.

Д у д у к и н. Господа, я предлагаю выпить
за здоровье артистки, которая оживила заглохшее стоячее болото нашей захолустной
жизни. Господа, я риторики не знаю, я буду говорить просто. У нас, людей
интеллигентных, в провинции только два занятия: карты и клубная болтовня. Так
почтим же талант, который заставил нас забыть наше обычное времяпровождение. Мы
спим, господа, так будем же благодарны избранным людям, которые изредка
пробуждают нас и напоминают нам о том идеальном мире, о котором мы
забыли.

Голоса: "Браво, браво!"

Талант и сам по себе дорог, но в
соединении с другими качествами: с умом, с сердечной добротой, с душевной
чистотой, он представляется нам уже таким явлением, перед которым мы должны
преклоняться. Господа, выпьем за редкий талант и за хорошую женщину, Елену
Ивановну!

Все чокаются стаканами с Кручининой и пьют.

Н е з н а м о в
(чокнувшись с Шмагой). Шмага, мы выпьем за хорошую актрису, а за хороших женщин
пить дело не наше. Да и кто их разберет, хорошие они или нет.
Д у д у к и н.
Незнамов, что вы!
Н е з н а м о в. Виноват.
К р у ч и н и н а. Я за свои
труды уже достаточно вознаграждена и нравственно и материально. Господа, честь,
которую вы мне оказываете, я обязана разделить с моими товарищами. Господа, я
предлагаю тост за всех служителей искусства, за всех тружеников на этом
благородном поприще, без различия степеней и талантов!
Д у д у к и н.
Справедливо, прекрасно, благородно! Нина Павловна, Миловзоров, Незнамов, Шмага!
За ваше здоровье!
М у р о в. За ваше здоровье, господа!
Ш м а г а.
Наконец-то и я сподобился, что за мое здоровье пьют.
К р у ч и н и н а. Ну,
теперь уж, Нил Стратоныч, я поеду, мне пора.
Н е з н а м о в. Нет, куда ж вы!
Нет, позвольте! Так нельзя. Надо еще тост предложить. (Громко.) Эй! Дайте вина!
Вы уж мне позвольте сказать несколько слов; я вас не задержу, не задержу. Мне
только бы сказать то, что у меня на душе; не хочется, чтобы оно так
оставалось.
К р у ч и н и н а. Сделайте одолжение! Мне будет очень приятно
послушать вас; да я надеюсь, что и всем тоже.
Н е з н а м о в. Господа, я
получил позволение говорить и потому прошу не перебивать меня.
Д у д у к и н.
Говорите!
М и л о в з о р о в  и  Ш м а г а. Говори, говори!
Н е
з н а м о в. Господа, я предлагаю тост за матерей, которые бросают детей
своих.
Д у д у к и н. Перестаньте, что вы, что вы!
К р у ч и н и н а
(пораженная). Нет, говорите, говорите!
Н е з н а м о в. Пусть пребывают они в
радости и веселии, и да будет усыпан путь их розами и лилеями. Пусть никто и
ничто не отравит их радостного существования. Пусть никто и ничто не напомнит им
о горькой участи несчастных сирот. Зачем тревожить их? За что смущать их покой?
Они все, что могли, что умели, сделали для своего милого чада. Они поплакали над
ним, сколько кому пришлось, поцеловали более или менее нежно. И прощай, мой
голубчик, живи, как знаешь! А лучше бы, мол, ты умер. Вот что правда, то правда:
умереть - это самое лучшее, что можно пожелать этому новому гостю в мире. Но не
всем выпадает такое счастье. (Склоняет голову и на мгновенье задумывается.) А
бывают матери и чувствительнее; они не ограничиваются слезами и поцелуями, а
вешают своему ребенку какую-нибудь золотую безделушку: носи и помни обо мне! А
что бедному ребенку помнить? Зачем ему помнить? Зачем оставлять ему постоянную
память его несчастия и позора? Ему и без того каждый, кому только не лень,
напоминает, что он подкидыш, оставленный под забором. А знают ли они, как иногда
этот несчастный, напрасно обруганный и оскорбленный, обливает слезами маменькин
подарок? Где, мол, ты ликуешь теперь, откликнись! Урони хоть одну слезу на меня!
Мне легче будет переносить мои страдания, мое отчаяние. Ведь эти сувениры жгут
грудь.

Кручинина бросается к Незнамову и достает с его груди
медальон.

К р у ч и н и н а. Он, он! (Шатается и падает без чувств на
диван.)

Все окружают ее.

Д у д у к и н. Ах, боже мой, она умирает!
Доктора, доктора! Вы ее сын. Вы убили ее!
Н е з н а м о в. Я ее сын?
Д у д
у к и н. Да. Сколько лет она искала вас! Ее уверили, что вы умерли. Но она ждала
какого-то чуда. Она постоянно видела вас в своих мечтах, разговаривала с
вами.
Н е з н а м о в. У ней не было других детей?
Д у д у к и н. Что вы,
что вы!
Н е з н а м о в. А как же мне сказали? Господа, зачем же вы меня
обманули?
К о р и н к и н а. Тише, тише, она приходит в себя.
Н е з н а м
о в. Господа, я мстить вам не буду, я не зверь. Я теперь ребенок. Я еще не был
ребенком. Да, я ребенок. (Падает на колени перед Кручининой.) Матушка! Мама,
мама!
К р у ч и н и н а (приходя в себя). Да, он тянул свои ручонки и
говорил: мама, мама!
Н е з н а м о в. Я здесь.
К р у ч и н и н а. Да, это
он... Гриша, мой Гриша! Какое счастье! Как хорошо жить на земле. (Гладит
Незнамова по голове.) Господа! Не обижайте его, он хороший человек. А вот теперь
он нашел свою мать и будет еще лучше.
Н е з н а м о в (тихо). Мама, а где
отец?
К р у ч и н и н а. Отец... (Оглядываясь кругом.)

Муров отворачивается.

Отец... (Нежно.) Твой отец не стоит
того, чтоб его искать. Но я бы желала, чтоб он посмотрел на нас. Только бы
посмотрел; а нашим счастием мы с ним не поделимся. Зачем тебе отец? Ты будешь
хорошим актером, у нас есть состояние... А фамилия... Ты возьмешь мою фамилию и
можешь носить ее с гордостью; она нисколько не хуже всякой другой.
Д у д у к
и н. Я думал, что вы умерли!
К р у ч и н и н а. От радости не умирают.
(Обнимает
сына.)