Праздничный сон — до обеда

ЛИЦА:
   
   П а в л а П е т р о в н а Б а л ь з а м и н о в а, вдова.
   М и х а й л о Д м и т р и ч Б а л ь з а м и н о в, ее сын, чиновник, 25 лет.
   К л е о п а т р а И в а н о в н а Н и ч к и н а, вдова, купчиха, 35 лет.
   К а п о ч к а (Капитолина), ее дочь, 17 лет.
   У с т и н ь к а, подруга Капочки, купеческая дочь, 20 лет.
   А к у л и н а Г а в р и л о в н а К р а с а в и н а, сваха.
   Н и л Б о р и с ы ч Н е у е д е н о в, купец, брат Ничкиной, 40 лет.
   Ю ш а (Е ф и м), сын его, 13 лет.
   М а т р е н а, кухарка у Бальзаминовых.
   М а л а н ь я, горничная у Ничкиной.
   
   [*По народному поверью, сон, виденный под праздник, сбывается только до обеда (Примеч. авт.)]
   
   
   

    КАРТИНА ПЕРВАЯ
   

    Бедная комната; направо дверь, у двери старинные часы; прямо печь изразцовая, с одной стороны ее шкаф,

    с другой — дверь в кухню; налево комод, на нем туалетное зеркало; на первом плане окно, у окна стол.
   
   

    Явление первое
   
   Бальзаминова (одна, сидит с чулком в руках). Миша! Миша! Что ты там в кухне делаешь?
   

    Бальзаминов из кухни: "Не мешайте, маменька! Матрена меня завивает!"
   
   Все завивается! Все завивается! Красотой-то своей уж очень занят. Эх, молодо, зелено! Все счастье себе хочет составить, прельстить кого-нибудь. А я так думаю, не прельстит он никого; разумом-то он у меня больно плох. Другой и собой-то, из лица-то неказист, так словами обойдет, а мой-то умных слов совсем не знает. Да, да! Уж и жаль его. Знай-ка он умные-то слова, по нашей бы стороне много мог выиграть: сторона глухая, народ темный. А то слов-то умных не знает. Да и набраться-то негде. Уж хоть бы из стихов, что ли, выписывал. (Подумав.) И диковина это, что случилось! В кого это он родился так белокур? Опять беда: нынче белокурые-то не в моде. Ну и нос... не то чтобы он курносый вовсе, а так мало как-то, чего-то не хватает. А понравиться хочется, особенно кабы богатой невесте. Уж так, бедный, право, старается — из кожи лезет. Кто ж себе враг! Сторона-то у нас такая, богатых невест очень много, а глупы ведь. Может, Мише и посчастливится по их глупости. Умишком-то его очень бог обидел.
   

    Бальзаминов кричит из кухни: "Маменька, я хочу а ля полька завиться!"
   
   Глупенький, глупенький! Зачем ты завиваешься-то? Волосы только ерошишь да жжешь, все врозь смотрят. Так-то лучше к тебе идет, натуральнее! Ах ты, Миша, Миша! Мне-то ты мил, я-то тебя ни на кого не променяю; как-то другим-то понравишься, особенно богатым-то? Что-то уж и не верится! На мои-то бы глаза лучше и нет тебя, а другие-то нынче разборчивы. Поговорят с тобой, ну и увидят, что ты умом-то недостаточен. А кто ж этому виноват? (Вздыхает.) Глупенький ты мой! А ведь, может быть, и счастлив будет. Говорят, таким-то бог счастье дает. (Вяжет чулок.)
   

    Бальзаминов в халате вбегает из кухни.
   
   

    Явление второе
   

    Бальзаминов, Бальзаминова и Матрена.
   
   Бальзаминов (держась за голову).Ухо, ухо! Батюшки, ухо!
   Матрена (в двери; со щипцами). Я ведь не полихмахтер, с меня что взять-то!
   Бальзаминов. Да ведь я тебя просил волосы завивать-то, а не уши.
   Матрена. А зачем велики отрастил! Ин шел бы к полихмахтеру; а с меня что взять-то! (Уходит.)
   Бальзаминов. Батюшки, что ж мне делать-то! (Подходит к зеркалу.) Ай, ай, ай! Почернело все!.. Уж больно-то, нужды б нет, как бы только его волосами закрыть, чтобы не видно было.
   Бальзаминова. За дело!
   Бальзаминов. Какое, задела! Так горячими-то щипцами все ухо и ухватила... Ой, ой, ой! Маменька! Даже до лихорадки... Ой, батюшки!
   Бальзаминова. Я говорю, Миша, за дело тебе. Зачем завиваться! Что хорошего! Точно как цирульник; да и грех. Уж как ни завивайся, лучше не будешь.
   Бальзаминов. Как вы, маменька, мне счастья не желаете, я не понимаю. Как мы живем? Просто бедствуем.
   Бальзаминова. Так что ж! Зачем же волосы-то портить?..
   Бальзаминов. Да ведь нынче праздник.
   Бальзаминова. Так что ж, что праздник?
   Бальзаминов. Как что? Здесь сторона купеческая; может такой случай выйти... Вдруг...
   Бальзаминова. Все у тебя глупости на уме.
   Бальзаминов. Какие же глупости?
   Бальзаминова. Разумеется, глупости. Разве хорошо? Растреплешь себе волосы, да и пойдешь мимо богатых купцов под окнами ходить. Как-нибудь и беды наживешь. Другой ревнивый муж или отец вышлет дворника с метлой.
   Бальзаминов. Ну, что ж такое? Ну, вышлет; можно и убежать.
   Бальзаминова. Незачем шататься-то.
   Бальзаминов. Как незачем? Разве лучше в бедности-то жить! Ну, я год прохожу, ну два, ну три, ну пять — ведь также у меня время-то идет, — зато вдруг...
   Бальзаминова. Лучше бы ты служил хорошенько.
   Бальзаминов. Что служить-то! Много ли я выслужу? А тут вдруг зацепишь мильон.
   Бальзаминова. Уж и мильон?
   Бальзаминов. А что ж такое! Нешто не бывает. Вы сами ж сказывали, что я в сорочке родился.
   

    Молчание.
   
   Ах, маменька, не поверите, как мне хочется быть богатым, так и сплю, и вижу. Кажется... эх... разорвался бы! Уж так хочется, так хочется!
   Бальзаминова. Дурное ли дело!
   Бальзаминов. Ведь другой и богат, да что проку-то: деньгами не умеет распорядиться, даже досадно смотреть.
   Бальзаминова. А ты умеешь?
   Бальзаминов. Да, конечно, умею. У меня, маменька, вкусу очень много. Я знаю, что мне к лицу. (Подбегает к окну.) Маменька, маменька, поглядите!
   Бальзаминова. Нужно очень!
   Бальзаминов. Какая едет-то! Вся бархатная! (Садится у окна, повеся голову.) Вот кабы такая влюбилась в меня да вышла за меня замуж, что бы я сделал!
   Бальзаминова. А что?
   Бальзаминов. А вот: во-первых, сшил бы себе голубой плащ на черной бархатной подкладке. Надо только вообразить, маменька, как мне голубой цвет к лицу! Купил бы себе серую лошадь и беговые дрожки и ездил бы по Зацепе, маменька, и сам правил...
   Бальзаминова. Все-то вздор у тебя.
   Бальзаминов. Да, я вам и забыл сказать, какой я сон видел! Вот разгадайте-ка.
   Бальзаминова. Ну, говори, какой?
   Бальзаминов (берет стул и садится подле матери). Вот, вдруг я вижу, будто я еду в хорошей коляске и одет будто я очень хорошо, со вкусом: жилетка будто на мне, маменька, черная, с мелкими золотыми полосками; лошади будто серые, а еду я подле реки...
   Бальзаминова. Лошади — ложь; река — речи, разговор.
   Бальзаминов. Слушайте, маменька, что дальше было. Вот, вижу я, будто кучер меня уронил, во всем-то в новом платье, и прямо в грязь.
   Бальзаминова. Грязь — это богатство.
   Бальзаминов. Да какая грязь-то, маменька! Бррр... И будто я в этом... весь перепачкался. Так я и обмер! Во всем-то в новом, вообразите!
   Бальзаминова. Это... золото. Это тебе к большому богатству.
   Бальзаминов. Кабы сбылось! Хоть бы вот насмех один сон сбылся! Уж сколько я таких снов видел: и денег-то у меня много, и одет-то я очень хорошо — проснешься, хвать, ан нет ничего. Один раз генералом себя видел. Как обрадовался! Нет! Перестану верить снам.
   Бальзаминова. Как можно не верить.
   Бальзаминов. Нет, нет! Один обман...
   Бальзаминова. А вот подождем. Праздничный сон — до обеда сбывается: коли до обеда не сбудется, так ничего не будет, —