который все еще продолжал стоять неподвижно и стройно,
сохраняя прежнее, несколько горделивое достоинство осанки, знаменательно
опустил глаза, нахмурился и промычал что-то сквозь зубы... но не отказался;
а Литвинов подумал: "Что же! проделаем и это, благо время есть". Бамбаев
взял его под руку, но, прежде чем направился в кофейную, кивнул пальцем
Изабелле, известной цветочнице Жокей-клуба: ему вздумалось взять у ней
букет. Но аристократическая цветочница не пошевельнулась; да и с какой стати
было ей подходить к господину без перчаток, в запачканной плисовой куртке,
пестром галстухе и стоптанных сапогах, которого она и в Париже-то никогда не
видала? Тогда Ворошилов в свою очередь кивнул ей пальцем. К нему она
подошла, и он, выбрав в ее коробке крошечный букет фиалок, бросил ей
гульден. Он думал удивить ее своею щедростью; но она даже бровью не повела
и, когда он от нее отвернулся, презрительно скорчила свои стиснутые губы.
Одет Ворошилов был очень щегольски, даже изысканно, но опытный глаз
парижанки тотчас подметил в его туалете, в его турнюре, в самой его походке,
носившей следы рановременной военной выправки, отсутствие настоящего,
чистокровного "шику".
Усевшись у Вебера в главной зале и заказав обед, знакомцы наши вступили
в разговор. Бамбаев громко и с жаром потолковал о высоком значении Губарева,
но скоро умолк и, шумно вздыхая и жуя, хлопал стакан за стаканом. Ворошилов
пил и ел мало, словно нехотя, и, расспросив Литвинова о роде его занятий,
принялся высказывать собственные мнения... не столько об этих занятиях,
сколько вообще о различных "вопросах"... Он вдруг оживился и так и помчался,
как добрый конь, лихо и резко отчеканивая каждый слог, каждую букву, как
молодец-кадет на выпускном экзамене, и сильно, но не в лад размахивая
руками. С каждым мгновением он становился все речистей, все бойчей, благо
никто его не прерывал:он словно читал диссертацию или лекцию. Имена новейших
ученых, с прибавлением года рождения или смерти каждого из них, заглавия
только что вышедших брошюр, вообще имена, имена, имена - дружно посыпались с
его языка, доставляя ему самому высокое наслаждение, отражавшееся в его
запылавших глазах. Ворошилов, видимо, презирал всякое старье, дорожил одними
сливками образованности, последнею, передовою точкой науки; упомянуть, хотя
бы некстати, о книге какого-нибудь доктора Зауэрбенгеля о пенсильванских
тюрьмах или о вчерашней статье в "Азиатик джернал" о Ведах и Пуранах (он так
и сказал: "Джернал", хотя, конечно, не знал по-английски)- было для него
истинною отрадой, благополучием. Литвинов слушал его, слушал и никак не мог
понять, какая же, собственно, его специальность? То он вел речь о роли
кельтийского племени в истории, то его уносило в древний мир, и он рассуждал
об эгинских мраморах, напряженно толковал о жившем до Фидиаса ваятеле
Онатасе, который, однако, превращался у него в Ионатана и тем на миг наводил
на все его рассуждение не то библейский, не то американский колорит; то он
вдруг перескакивал в политическую экономию и называл Бастиа дураком и
деревяшкой, "не хуже Адама Смита и всех физиократов ..." - "Физиократов! -
прошептал ему вслед Бамбаев ...- Аристократов?.." Между прочим, Ворошилов
вызвал выражение изумления на лице того же самого Бамбаева небрежно и
вскользь кинутым замечанием о Маколее, как о писателе устарелом и уже
опереженном наукой; что же до Гнейста и Риля, то он объявил, что их стоит
только назвать, и пожал плечами. Бамбаев также плечами пожал.
"И все это разом, безо всякого повода, перед чужими, в кофейной,-
размышлял Литвинов, глядя на белокурые волосы, светлые глаза, белые зубы
своего нового знакомца (особенно смущали его эти крупные сахарные зубы да
еще эти руки с их неладным размахом),- и не улыбнется ни разу; а со всем
тем, должно быть, добрый малый и крайне неопытный..." Ворошилов угомонился,
наконец; голос его, юношески звонкий и хриплый, как у молодого петуха,
слегка порвался... Кстати ж, Бамбаев начал декламировать стихи и опять чуть
не расплакался, что произвело впечатление скандала за одним соседним столом,
около которого поместилось английское семейство, и хихиканье за другим: две
лоретки обедали за этим вторым столом с каким-то престарелым младенцем в
лиловом парике . Кельнер принес счет; приятели расплатились.
- Ну,- воскликнул Бамбаев, грузно приподнимаясь со стула,- теперь чашку
кофе, и марш! Вон она, однако, наша Русь,- прибавил он, остановившись в
дверях и чуть не с восторгом указывая своей мягкой, красною рукой на
Ворошилова и Литвинова...- Какова?
"Да, Русь",- подумал Литвинов; а Ворошилов, который уже опять успел
придать лицу своему сосредоточенное выражение, снисходительно улыбнулся и
слегка щелкнул каблуками.
Минут через пять они все трое поднимались вверх по лестнице гостиницы,
где остановился Степан Николаевич Губарев... Высокая стройная дама в шляпке
с короткою черною вуалеткой проворно спускалась с той же лестницы и, увидав
Литвинова, внезапно обернулась к нему и остановилась, как бы пораженная
изумлением. Лицо ее мгновенно вспыхнуло и потом так же быстро побледнело под
частой сеткой кружева; но Литвинов ее не заметил, и дама проворнее прежнего
побежала вниз по широким ступеням .


    IV



- Григорий Литвинов, рубашка-парень, русская душа, рекомендую,-
воскликнул Бамбаев, подводя Литвинова к человеку небольшого роста и
помещичьего склада, с расстегнутым воротом, в куцей куртке, серых утренних
панталонах и в туфлях, стоявшему посреди светлой, отлично убранной комнаты,-
а это,- прибавил он, обращаясь к Литвинову,- это он, тот самый, понимаешь?
Ну, Губарев, одним словом.
Литвинов с любопытством уставился на "того самого". На первый раз он не
нашел в нем ничего необыкновенного. Он видел перед собою господина
наружности почтенной и немного туповатой, лобастого, глазастого, губастого,
бородастого, с широкою шеей, с косвенным, вниз устремленным взглядом. Этот
господин осклабился, промолвил: "Ммм... да... это хорошо... мне приятно..."
- поднес руку к собственному лицу и, тотчас же, повернувшись к Литвинову
спиной, ступил несколько раз по ковру, медленно и странно переваливаясь, как
бы крадучись. У Губарева была привычка постоянно расхаживать взад и вперед,
то и дело подергивая и почесывая бороду концами длинных и твердых ногтей.
Кроме Губарева, в комнате находилась еще одна дама в шелковом поношенном
платье, лет пятидесяти, с чрезвычайно подвижным, как лимон желтым лицом,
черными волосиками на верхней губе и быстрыми, словно выскочить готовыми
глазами, да еще какой-то плотный человек сидел, сгорбившись, в уголку.
- Ну-с, почтенная Матрена Семеновна,- начал Губарев, обращаясь к даме
и, видно, не считая нужным знакомить ее с Литвиновым,- что бишь вы начали
нам рассказывать?
Дама (ее звали Матреной Семеновной Суханчиковой, она была вдова,
бездетная, небогатая, и второй уже год странствовала из края в край)
заговорила тотчас с особенным, ожесточенным увлечением:
- Ну, вот он и является к князю, и говорит ему: Ваше сиятельство,
говорит, вы в таком сане и в таком звании, говорит, что вам стоит облегчить
мою участь? Вы, говорит, не можете не уважать чистоту моих убеждений! И
разве можно, говорит, в наше время преследовать за убеждения? И что ж, вы
думаете, сделал князь, этот образованный, высокопоставленный сановник?
- Ну, что он сделал? - промолвил Губарев, задумчиво закуривая
папироску.
Дама выпрямилась и протянула вперед свою костлявую правую руку с
отделенным указательным пальцем.
- Он призвал своего лакея и сказал ему: "Сними ты сейчас с этого
человека сюртук и возьми себе. Я тебе дарю этот сюртук!"
- И лакей снял? - спросил Бамбаев, всплеснув руками.
- Снял и взял. И это сделал князь Барнаулов, известный богач, вельможа,
облеченный особенною властью, представитель правительства! Что ж после этого
еще ожидать?
Все тщедушное тело г-жи Суханчиковой тряслось от негодования, по лицу
пробегали судороги, чахлая грудь порывисто колыхалась под плоским корсетом;
о глазах уже и говорить нечего: они так и прыгали. Впрочем, они всегда
прыгали, о чем бы она ни говорила.