Вешние воды

Веселые годы,
Счастливые дни -
Как вешние воды
Промчались они!
Из старинного романса


Часу во втором ночи он вернулся в свой кабинет. Он выслал слугу,
зажегшего свечки, и, бросившись в кресло около камина, закрыл лицо обеими
руками. Никогда еще он не чувствовал такой усталости - телесной и душевной.
Целый вечер он провел с приятными дамами, с образованными мужчинами;
некоторые из дам были красивы, почти все мужчины отличались умом и талантами
- сам он беседовал весьма успешно и даже блистательно... и, со всем тем,
никогда еще то "taedium vitae", о котором говорили уже римляне, то
"отвращение к жизни" - с такой неотразимой силой не овладевало им, не душило
его. Будь он несколько помоложе - он заплакал бы от тоски, от скуки, от
раздражения: горечь едкая и жгучая, как горечь полыни, наполняла всю его
душу. Что-то неотвязчиво-постылое, противно-тяжкое со всех сторон обступило
его, как осенняя, томная ночь; и он не знал, как отделаться от этой темноты,
от этой горечи. На сон нечего было рассчитывать: он знал, что он не заснет.
Он принялся размышлять... медленно, вяло и злобно.
Он размышлял о суете, ненужности, о пошлой фальши всего
человеческого.Все возрасты постепенно проходили перед его мысленным взором
(ему самому недавно минул 52-й год) - и ни один не находил пощады перед ним.
Везде все то же вечное переливание из пустого в порожнее, то же толчение
воды, то же наполовину добросовестное, наполовину сознательное
самообольщение,- чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало,а там вдруг, уж
точно как снег на голову, нагрянет старость - и вместе с нею тот постоянно
возрастающий, все разъедающий и подтачивающий страх смерти... и бух в
бездну! Хорошо еще, если так разыграется жизнь! А то, пожалуй, перед концом
пойдут, как ржа по железу, немощи, страдания ... Не бурными волнами
покрытым, как описывают поэты, представлялось ему жизненное море - нет;он
воображал себе это море невозмутимо гладким, неподвижным и прозрачным до
самого темного дна; сам он сидит в маленькой, валкой лодке - а там, на этом
темном, илистом дне, наподобие громадных рыб, едва виднеются безобразные
чудища: все житейские недуга, болезни, горести, безумие, бедность,
слепота... Он смотрит - и вот одно из чудищ выделяется из мрака, поднимается
выше и выше, становится все явственнее, все отвратительно явственнее. Еще
минута - и перевернется подпертая им лодка! Но вот оно опять как будто
тускнеет, оно удаляется, опускается на дно - и лежит оно там, чуть-чуть
шевеля плесом... Но день урочный придет - и перевернет оно лодку.

/v 95

Он тряхнул головою, вскочил с кресла, раза два прошелся по комнате,
присел к письменному столу и, выдвигая один ящик за другим, стал рыться в
своих бумагах, в старых, большею частью женских, письмах. Он сам не знал,для
чего он это делал, он ничего не искал - он просто хотел каким-нибудь внешним
занятием отделаться от мыслей, его томивших. Развернув наудачу несколько
писем (в одном из них оказался засохший цветок, перевязанный полинявшей
ленточкой),- он только плечами пожал и, глянув на камин, отбросил их в
сторону, вероятно, сбираясь сжечь весь этот ненужный хлам. Торопливо
засовывая руки то в один, то в другой ящик, он вдруг широко раскрыл глаза и,
медленно вытащив наружу небольшую осьмиугольную коробку старинного покроя,
медленно приподнял ее крышку. В коробке, под двойным слоем пожелтевшей
хлопчатой бумаги, находился маленький гранатовый крестик.
Несколько мгновений с недоумением рассматривал он этот крестик - и
вдруг слабо вскрикнул...Не то сожаление, не то радость изобразили его черты.
Подобное выражение являет лицо человека, когда ему приходится внезапно
встретиться с другим человеком,которого он давно потерял из виду, которого
нежно любил когда-то и который неожиданно возникает теперь перед его взором,
все тот же - и весь измененный годами. Он встал и, возвратясь к камину, сел
опять в кресло - и опять закрыл руками лицо... "Почему сегодня? именно
сегодня?" - думалось ему, и вспомнил он многое, давно прошедшее...
Вот что вспомнил он...
Но нужно сперва сказать его имя, отчество и фамилию. Его звали Саниным,
Дмитрием Павловичем.
Вот что он вспомнил:


1

Дело было летом 1840 года. Санину минул 22-й год, и он находился во
Франкфурте, на возвратном пути из Италии в Россию. Человек он был с
небольшим состоянием, но независимый, почти бессемейный. У него, по смерти
отдаленного родственника, оказалось несколько тысяч рублей - и он решился
прожить их за границею, перед поступлением на службу, перед окончательным
возложением на себя того казенного хомута, без которого обеспеченное
существование стало для него немыслимым. Санин в точности исполнил свое
намерение и так искусно распорядился, что в день прибытия во Франкфурт у
него оказалось ровно столько денег, сколько нужно было для того, чтобы
добраться до Петербурга. В 1840 году железных дорог существовала самая
малость; господа туристы разъезжали в дилижансах. Санин взял место в
"бейваген"; но дилижанс отходил только в 11-м часу вечера. Времени
оставалось много.К счастью,погода стояла прекрасная и Санин, пообедав в
знаменитой тогдашней гостинице "Белого лебедя", отправился бродить по
городу. Зашел посмотреть Даннекерову Ариадну,которая ему понравилась мало,
посетил дом Гете, из сочинений которого он, впрочем, прочел одного "Вертера"
- и то во французском переводе; погулял по берегу Майна, поскучал, как
следует добропорядочному путешественнику; наконец, в шестом часу вечера,
усталый, с запыленными ногами, очутился в одной из самых незначительных улиц
Франкфурта. Эту улицу он долго потом забыть не мог. На одном из
немногочисленных ее домов он увидел вывеску: "Итальянская кондитерская
Джиованни Розелли" заявляла о себе прохожим. Санин зашел в нее, чтобы выпить
стакан лимонаду; но в первой комнате, где, за скромным прилавком, на полках
крашеного шкафа, напоминая аптеку, стояло несколько бутылок с золотыми
ярлыками и

/v 96

столько же стеклянных банок с сухарями, шоколадными лепешками и
леденцами, - в этой комнате не было ни души; только серый кот жмурился и
мурлыкал, перебирая лапками, на высоком плетеном стуле возле окна, и, ярко
рдея в косом луче вечернего солнца, большой клубок красной шерсти лежал на
полу рядом с опрокинутой корзинкой из резного дерева. Смутный шум слышался в
соседней комнате. Санин постоял и, дав колокольчику на дверях прозвенеть до
конца, произнес, возвысив голос: "Никого здесь нет?" В то же мгновение дверь
из соседней комнаты растворилась - и Санину поневоле пришлось изумиться.

II

В кондитерскую, с рассыпанными по обнаженным плечам темными кудрями, с
протянутыми вперед обнаженными руками, порывисто вбежала девушка лет
девятнадцати и, увидев Санина, тотчас бросилась к нему, схватила его за руку
и повлекла за собою, приговаривая задыхавшимся голосом: "Скорей, скорей,
сюда, спасите!" Не из нежелания повиноваться, а просто от избытка изумления
Санин не тотчас последовал за девушкой - и как бы уперся на месте: он в
жизни не видывал подобной красавицы. Она обернулась к нему и с таким
отчаянием в голосе, во взгляде, в движении сжатой руки, судорожно
поднесенной к бледной щеке, произнесла: "Да идите же, идите!" - что он
тотчас ринулся за нею в раскрытую дверь.
В комнате, куда он вбежал вслед за девушкой, на старомодном диване из
конского волоса лежал, весь белый - белый с желтоватыми отливами, как воск
или как древний мрамор,- мальчик лет четырнадцати, поразительно похожий на
девушку,очевидно ее брат.Глаза его были закрыты, тень от черных густых волос
падала пятном на словно окаменелый лоб, на недвижные тонкие брови; из-под
посиневших губ виднелись стиснутые зубы. Казалось, он не дышал; одна рука
опустилась на пол, другую он закинул за голову. Мальчик был одет и
застегнут; тесный галстук сжимал его шею.
Девушка с воплем бросилась к нему.
- Он умер, он умер! - вскричала она,- сейчас он тут сидел говорил со
мною - и вдруг упал и сделался недвижим... Боже мой! неужели нельзя помочь?
И мамы нет! Панталеоне, Панталеоне, что же доктор?