Яков Пасынков

I


Дело было в Петербурге, зимой, в первый день масленицы. Меня пригласил
к себе обедать один мой пансионский товарищ, слывший в молодости за красную
девицу и оказавшийся впоследствии человеком вовсе не застенчивым. Он уже
теперь умер, как большая часть моих товарищей. Кроме меня, обещали прийти к
обеду некто Константин Александрович Асанов да еще одна тогдашняя
литературная знаменитость. Литературная знаменитость заставила себя
подождать и прислала наконец записку, что не будет, а на место ее явился
маленький белокурый господин, один из тех вечных незваных гостей, которыми
Петербург изобилует.
Обед продолжался долго; хозяин не жалел вин, и наши головы понемногу
разгорячились. Все, что каждый из нас таил у себя на душе - а кто не таит
чего-нибудь на душе? - выступило наружу. Лицо хозяина внезапно потеряло свое
стыдливое и сдержанное выражение; глаза его нагло заблистали, и пошлая
усмешка скривила его губы; белокурый господин смеялся как-то дрянно, с
глупым визгом; но Асанов больше всех удивил меня. Этот человек всегда
отличался чувством приличия, а тут начал вдруг проводить рукою по лбу,
ломаться, хвастаться своими связями, беспрестанно упоминать о каком-то
дядюшке своем, очень важном человеке... Я решительно не узнавал его; он явно
подтрунивал над нами... он чуть не брезгал нашим обществом. Нахальство
Асанова меня рассердило.
- Послушайте,- сказал я ему,- если мы так ничтожны в ваших глазах,
ступайте к вашему знатному дядюшке. Но, может быть, он вас не пускает к
себе?
Асанов ничего мне не ответил и продолжал проводить рукою по лбу.
- И что это за люди! - говорил он опять.- Ведь ни в одном порядочном
обществе не бывают, ни с одной порядочной женщиной не знакомы, а у меня тут
(воскликнул он, проворно вытащив из бокового кармана бумажник и стуча по нем
рукой) - целый пук писем от такой девушки, какой в целом мире не найдешь
подобной!
Хозяин и белокурый господин не обратили внимания на последние слова
Асанова; они оба держали друг друга за пуговицу и оба что-то рассказывали,
но я навострил уши.
- Вот вы и схвастнули, господин племянник знатного лица!- сказал я,
придвинувшись к Асанову,- писем у вас никаких нет.
- Выдумаете? - возразил он, свысока поглядев на меня,-а это что!- Он
раскрыл бумажник и показал мне около десяти писем, адресованных на его
имя... "Знакомый почерк!.."-подумал я.
Я чувствую, что румянец стыда выступает на мои щеки... мое самолюбие
страдает сильно... Кому охота сознаться в неблагородном поступке?.. Но
делать нечего: начав свой рассказ, я знал наперед, что мне придется
покраснеть до ушей. Итак, скрепя сердце я должен сознаться, что...
Вот в чем дело: я воспользовался нетрезвостью Асанова, небрежно
кинувшего письма на залитую шампанским скатерть (у меня у самого в голове
порядком шумело), и быстро пробежал одно из этих писем...
Сердце во мне сжалось... Увы! я сам был влюблен в девушку, которая
писала к Асанову, и теперь уж я не мог сомневаться в том, что она его любит.
Все письмо, написанное по-французски, дышало нежностью и преданностью...
"Mon cher ami Constantin!" 1-так начиналось оно...а кончалось словами:
"Будьте осторожны по-прежнему, а я буду ничья или ваша".
Оглушенный, как громом, я несколько мгновений просидел неподвижно,
однако наконец опомнился, вскочил и бросился-вон из комнаты...
Через четверть часа я уже был на своей квартире.
Семейство Злотницких было одно из первых, с которым я познакомился
после переезда моего в Петербург из Москвы. Оно состояло из отца, матери,
двух дочерей и сына. Отец, уже седой, но еще свежий мужчина, бывший военный,
занимал довольно важное место, утром находился на службе, после обеда спал,
а вечером играл в карты в клубе... Дома он бывал редко, разговаривал мало и
неохотно, посматривал исподлобья не то угрюмо, не то равнодушно и, кроме
путешествий и географий, не читал ничего, а когда занемогал, раскрашивал
картинки, запершись в своем кабинете, или дразнил старого серого попугая
Попку. Жена его, больная и чахоточная женщина, с черными

1 Дорогой друг Константин! (франц.)

впалыми глазами и острым носом, по целым дням не сходила с дивана и все
вышивала подушки по канве; она, сколько я мог заметить, побаивалась мужа,
точно она в чем перед ним когда-то провинилась. Старшая дочь, Варвара,
полная, румяная и русая девушка, лет восемнадцати, все сидела у окна и
разглядывала прохожих. Сынок воспитывался в казенном заведении, являлся
домой только по воскресеньям и тоже не любил понапрасну тратить слова; даже
младшая дочь, Софья, именно та девица, в которую я влюбился, была свойства
молчаливого. В доме Злотниц-ких постоянно царствовала тишина; одни
пронзительные крики Попки прерывали ее; но гости скоро привыкали к ним с
снова ощущали на себе тяжесть и гнет этой вечной тишины. Впрочем, гости
редко заглядывали к Злотницким: скучно было у них. Самая мебель, красные с
желтоватыми разводами обои в гостиной, множество плетеных стульев в
столовой, гарусные полинялые подушки с изображением девиц и собак по
диванам, рогатые лампы и сумрачные портреты на стенах - все внушало
невольную тоску, от всего веяло чем-то холодным и кислым. Приехав в
Петербург, я почел долгом явиться к Злотницким: они доводились сродни моей
матушке. Я с трудом высидел час и долго не возвращался; но понемногу стал
ходить все чаще и чаще. Меня привлекала Софья, которая сперва мне не
понравилась и в которую я наконец влюбился.
Это была девушка небольшого роста, стройная, почти худая, с бледным
лицом, густыми черными волосами и большими карими, всегда полузакрытыми
глазами. Ее черты, строгие и резкие, особенно ее сжатые губы, выражали
твердость и силу воли. В доме знали ее за девушку с характером... "По
старшей сестре пошла, по Катерине,- сказала однажды Злотницкая, сидя со мной
наедине (при муже она не смела упомянуть об этой Катерине).- Вы ее не
знаете: она на Кавказе, замужем. Тринадцати лет, представьте, влюбилась в
своего теперешнего мужа и тогда же нам объявила, что за другого не пойдет.
Уж мы что ни делали - ничего не помогло! До двадцати трех лет ждала, отца
прогневила и пошла-таки за своего идола. Долго ли до греха и с Сонечкой!
Сохрани ее господь от такого упрямства! А боюсь я за нее: ведь ей только
шестнадцать лет минуло, а уж ее не переломишь..."
Вошел г. Злотницкий; жена его тотчас замолкла.
Собственно, мне Софья полюбилась не за силу воли - нет, но в ней, при
всей ее сухости, при недостатке живости и воображения, была своего рода
прелесть, прелесть прямодушия, честной искренности и чистоты душевной. Я
столько же уважал ее, сколько любил... Мне казалось, что и она ко мне
благоволила;
разочароваться в ее привязанности, убедиться в ее любви к другому было
мне больно.
Неожиданное открытие, сделанное мною, тем более удивило меня, что г.
Асанов посещал дом Злотницких не часто, гораздо реже меня, и никакого
особого предпочтения Сонечке не оказывал.
Это был красивый брюнет с выразительными, хотя несколько тяжелыми
чертами лица, с блестящими глазами навыкате, с большим белым лбом и пухлыми
красными губками под тонкими усами. Он держал себя весьма скромно, но
строго, говорил и судил самоуверенно, молчал с достоинством. Видно было, что
он много о себе думал. Асанов смеялся редко, и то сквозь зубы, и никогда не
танцевал. Сложен он был довольно мешковато. Он когда-то служил в ...м полку
и слыл за дельного офицера.
"Странное дело! - размышлял я, лежа на диване.- Как же это я ничего не
заметил?.." "Будьте осторожны по-прежнему":
эти слова Софьина письма вдруг пришли мне на память. "А! - подумал я,-
вот что! Вишь, хитрая девчонка! А я считал ее откровенной и искренней... Ну,
так постойте же, я покажу вам..."
Но тут я, сколько мне помнится, заплакал горько и до утра не мог
заснуть.
На другой день, часу во втором, отправился я к Злотницким. Старика не
было дома, и жена его не сидела на своем обычном месте: у ней, после блинов,
разболелась голова, и она пошла полежать к себе в спальню. Варвара стояла,
прислонившись плечом к окну, и глядела на улицу; Софья ходила взад и вперед
по комнате,