Часы

Рассказ старика 1850 г.
Расскажу вам мою историю с часами...
Курьезная история!
Дело происходило в самом начале нынешнего столетия, в 1801 году. Мне
только что пошел шестнадцатый год. Жил я в Рязани, в деревянном домике,
недалеко от берега Оки - вместе с отцом, теткой и двоюродным братом. Мать
свою я не помню: она скончалась года три после замужества; кроме меня, у
отца моего детей не было. Звали его Порфирием Петровичем. Человек он был
смирный, собою неказистый, болезненный; занимался хождением по делам
тяжебным-и иным. В прежние времена подобных ему людей обзывали подъячими,
крючками, крапивным семенем; сам он величал себя стряпчим. Нашим домашним
хозяйством заведовала его сестра, а моя тетка - старая пятидесятилетняя
дева; моему отцу тоже минул четвертый десяток. Большая она была богомолка -
прямо сказать: ханжа, тараторка, всюду нос свой совала; да и сердце у ней
было не то, что у отца - недоброе. Жили мы - не бедно, а в обрез. Был у
моего отца еще брат, Егор по имени; да того за какие-то якобы
"возмутительные поступки и якобинский образ мыслей" (так именно стояло в
указе) сослали в Сибирь еще в 1797 году.
Егоров сын, Давыд, мой двоюродный брат, остался у моего отца на руках и
проживал с нами. Он был старше меня одним только годом; но я преклонялся
перед ним и повиновался ему, как будто он был совсем большой. Малый он был
не глупый, с характером, из себя плечистый, плотный, лицо четыреугольное,
весь в веснушках, волосы рыжие, глаза
серые, небольшие, губы широкие, нос короткий, пальцы тоже
короткие-крепыш, что называется-и сила не по летам! Тетка терпеть его не
могла; а отец-так даже боялся его... или, может быть, он перед ним себя
виноватым чувствовал. Ходила молва, что не проболтайся мой отец, не выдай
своего брата-Давыдова отца не сослали бы в Сибирь! Учились мы оба в
гимназии, в одном классе, и оба порядочно; я даже несколько получше
Давыда... память у меня была острей; но мальчики - дело известное! - этим
превосходством не дорожат и не гордятся, и Давыд все-таки оставался моим
вожаком.


    II



Зовут меня-вы знаете-Алексеем. Я родился 7, а именинник я 17 марта.
Мне, по старозаветному обычаю, дали имя одного из тех святых, праздник
которых приходится на десятый день после рождения. Крестным отцом моим был
некто Анастасий Анастасьевич Пучков, или, собственно: Настасей Настасеич;
иначе никто его не величал. Сутяга был он страшный, кляузник,
взяточник-дурной человек совсем; его из губернаторской канцелярии выгнали, и
под судом он находился не раз; отцу он бывал нужен... Они вместе
"промышляли". Из себя он был пухлый да круглый; а лицо как у лисицы, нос
шилом; глаза карие, светлые, тоже как у лисицы. И все он ими двигал, этими
глазами, направо да налево, и носом тоже водил - словно воздух нюхал.
Башмаки носил без каблуков и пудрился ежедневно, что в провинции тогда
считалось большою редкостью. Он уверял, что без пудры ему быть нельзя, так
как ему приходится знаться с генералами и с генеральшами.
И вот наступил мой именинный день! Приходит Настасей Настасеич к нам в
дом и говорит:
- Ничем-то я доселева, крестничек, тебя не дарил; зато посмотри, каку
штуку я тебе принес сегодня!
И достает он тут из кармана серебряные часы луковицей, с написанным на
циферблате розаном и с бронзовой цепочкой! Я так и сомлел от восторга,-а
тетка, Пелагея Петровна, как закричит во все горло:
- Целуй руку, целуй руки, паршивый! Я стал целовать у крестного отца
руку, а тетка, знай, причитывает:
- Ах, батюшка, Настасей Настасеич, зачем вы его так балуете! Где ему с
часами справиться? Уронит он их, наверное, разобьет или сломает!
Вошел отец, посмотрел на часы, поблагодарил Наста-сеича-небрежно
таково, да и позвал его к себе в кабинет. И слышу я, говорит отец, словно
про себя:
- Коли ты, брат, этим думаешь отделаться... Но я уже не мог устоять на
месте, надел на себя часы и бросился стремглав показывать свой подарок
Давыду.


    III



Давыд взял часы, раскрыл и внимательно рассмотрел их. У него большие
были способности к механике; он любил возиться с железом, медью, со всякими
металлами; он обзавелся разными инструментами-и поправить или даже заново
сделать винт, ключ и т. п.- ему ничего не стоило.
Давыд повертел часы в руках и, пробурчав сквозь зубы (он вообще был
неразговорчив):
- Старые... плохие...-прибавил:-Откуда?
Я ему сказал, что подарил мне их мой крестный.
Давыд вскинул на меня свои серые глазки.
- Настасей?
- Да; Настасей Настасеич.
Давыд положил часы на стол и отошел прочь молча.
- Они тебе не нравятся? - спросил я.
- Нет; не то... а я, на твоем месте, от Настасея никакого подарка бы не
принял.
- Почему?
- Потому, что человек он дрянь; а дряни-человеку одолжаться не следует.
Еще спасибо ему говори. Чай, руку у него поцеловал?
- Да, тетка заставила.
Давыд усмехнулся - как-то особенно, в нос. Такая у него была повадка.
Громко он никогда не смеялся: он считал смех признаком малодушия.
Слова Давыда, его безмолвная улыбка - меня глубоко огорчили. Стало
быть, подумал я, он меня внутренне порицает! Стало быть, я тоже дрянь в его
глазах! Сам он никогда до этого бы не унизился, не принял бы подачки от
Настасея! Но'что мне теперь остается сделать?
Отдать часы назад? Невозможно!
Я попытался было заговорить с Давыдом, спросить его совета. Он мне
ответил, что никому советов не дает и чтоб я поступил, как знаю. Как знаю?!
Помнится, я всю ночь потом не спал: раздумье меня мучило. Жаль былолишиться
часов- я их положил возле постели на ночной столик; они так приятно и
забавно постукивали... Но чувствовать, что Давыд меня презирает (да, нечего
обманываться! он презирает меня!)... это мне казалось невыносимым! К утру во
мне созрело решение... Я, правда, всплакнул-но и заснул зато, и как только
проснулся - наскоро оделся и выбежал на улицу. Я решился отдать мои часы
первому бедному, которого встречу!


    IV



Я не успел отбежать далеко от дому, как уже наткнулся на то, что искал.
Мне попался мальчик лет десяти, босоногий оборвыш, который часто шлялся мимо
наших окон. Я тотчас подскочил к нему и-не дав ни ему, ни себе времени
опомниться - предложил ему мои часы.
Мальчик вытаращил глаза, одной рукой заслонил рот, как бы боясь
обжечься,- и протянул другую.
- Возьми, возьми,- пробормотал я,- они мои, я тебе дарю их-можешь
продать их и купить себе... ну там что-нибудь нужное... Прощай!
Я всунул часы ему в руку - и во всю прыть пустился домой. Постоявши
немного в нашей общей спальне за дверью и переведя дух, я приблизился к
Давыду, который только что кончил свой туалет и причесывал себе волосы.
- Знаешь что, Давыд? - начал я как можно более спокойным голосом.- Я
Настасеевы часы-то отдал.
Давыд глянул на меня и провел щеткой по вискам.
- Да,- прибавил я все тем же деловым тоном,- я их отдал. Тут есть такой
мальчик, очень бедный, нищий: так вот ему.
Давыд положил щетку на умывальный столик.
- Он может за деньги, которые выручит,- продолжал я,- приобрести
какую-нибудь полезную вещь. Все-таки за них он что-нибудь получит.
Я умолк.
- Ну что ж! дело хорошее! - проговорил наконец Давыд и пошел в
классную. Я последовал за ним.
- А коли тебя спросят-куда ты их дел?-обратился он ко мне.
- Я скажу, что я их обронил,- отвечал я небрежно. Больше о часах между
нами в тот день уже не было речи;
а все-таки мне сдавалось, что Давыд не только одобрял меня, но... до
некоторой степени... даже удивлялся мне. Право!


    V



Прошло еще два дня. Случилось так, что никто у нас в доме часов не
хватился. У отца вышла какая-то крупная;
неприятность с одним из его доверителей: ему было не до меня и не до
моих часов. Зато я беспрестанно думал о них! Даже одобрение...
предполагаемое одобрение Давыда меня не слишком утешало. Он же ничем
особенно его не выказывал: всего только раз сказал-и то вскользь, что не
ждал от меня такой удали. Решительно: