Жид

...Расскажите-ка вы нам что-нибудь, полковник,-сказали мы наконец
Николаю Ильичу.
Полковник улыбнулся, пропустил струю табачного дыма сквозь усы, провел
рукою по седым волосам, посмотрел на нас и задумался. Мы все чрезвычайно
любили и уважали Николая Ильича за его доброту, здравый смысл и
снисходительность к нашей братье молодежи. Он был высокого роста, плечист и
дороден; его смуглое лицо, "одно из славных русских лиц"1, прямодушный,
умный взгляд, кроткая улыбка, мужественный и звучный голос-все в нем
нравилось и привлекало.
- Ну, слушайте ж,- начал он.- Дело было в тринадцатом году, под
Данцигом. Я служил тогда в Е - м кирасирском полку и, помнится, только что
был произведен в корнеты. Веселое занятие - сраженья, и походы - хорошая
вещь, но в осадном корпусе очень скучно было. Сидишь себе, бывало, целый
божий день в каком-нибудь ложементе, под палаткой, на грязи или соломе, да
играешь в карты с утра до вечера. Разве от скуки пойдешь посмотреть, как
летают бомбы или каленые ядра. Сначала французы нас тешили вылазками, да
скоро пригихли. Ездить на фуражи-ровку тоже надоело; словом, тоска напала на
нас такая, что хоть вой. Мне всего тогда пошел девятнадцатый год; малый был
я здоровый, кровь с молоком, думал потешиться и насчет француза и насчет
того... ну, понимаете... а вышло-то вот что. От нечего делать пустился я
играть. Как-то раз, после страшного проигрыша, мне повезло, и к утру (мы
играли ночью) я был в сильном выигрыше. Измученный, сонный, вышел я на
свежий воздух и присел на гласис. Утро было прекрасное, тихое; длинные линии
наших укреплений терялись в тумане;
) Лермонтов в "Казначейше". (Прим. автора.)
я загляделся, а потом и задремал сидя. Осторожный кашель разбудил меня;
я открыл глаза и увидел перед собою жида лет сорока, в долгополом сером
кафтане, башмаках и черной ермолке. Этот жид, по прозвищу Гиршель, то и дело
таскался в наш лагерь, напрашивался в факторы, доставал нам вина, съестных
припасов и прочих безделок; росту был он небольшого, худенький, рябой,
рыжий, беспрестанно моргал крошечными, тоже рыжими глазками, нос имел кривой
и длинный и все покашливал.
Он начал вертеться передо мной и униженно кланяться.
- Ну, что тебе надобно?-спросил я его наконец.
- А так-с, пришел узнать-с, что не могу ли их благородию
чем-нибудь-с...
- Не нужен ты мне; ступай.
- Как прикажете-с, как угодно-с... Я думал, что, может быть-с,
чем-нибудь-с...
- Ты мне надоел; ступай, говорят тебе.
- Извольте, извольте-с. А позвольте их благородие поздравить с
выигрышем...
- А ты почему знаешь?
- Уж как мне не знать-с... Большой выигрыш... большой... У! какой
большой...
Гиршель растопырил пальцы и покачал головой.
- Да что толку,- сказал я с досадой,- на какой дьявол здесь и деньги?
- О! не говорите, ваше благородие;ай,ай,не говорите такое.
Деньги-хорошая вещь; всегда нужны, все можно за деньги достать, ваше
благородие, все! все! Прикажите только фактору, он вам все достанет, ваше
благородие, все! все!
- Полно врать, жид.
- Ай! ай!-повторил Гиршель, встряхивая пейсиками.- Их благородие мне не
верит... ай... ай... ай...-Жид закрыл глаза и медленно покачал головою
направо и налево...- А я знаю, что господину офицеру угодно... знаю... уж я
знаю!
Жид принял весьма плутовской вид...
- В самом деле?
Жид взглянул боязливо, потом нагнулся ко мне.
- Такая красавица, ваше благородие, такая!..-Гиршель опять закрыл глаза
и вытянул губы.- Ваше благородие, прикажите... увидите сами... что теперь я
буду говорить, вы будете слушать... вы не будете верить... а лучше прикажите
показать... вот как, вот что!
Я молчал и глядел на жида.
- Ну, так хорошо; ну, вот хорошо; ну, вот я вам покажу.,.-- Тут Гиршель
засмеялся и слегка потрепал меня по плечу, но тотчас же отскочил, как
обожженный.
- А что ж, ваше благородие, задаточек?
- Да ты обманешь меня или покажешь мне какое-нибудь чучело.
- Ай, ваи, что вы такое говорите? - проговорил жид с необыкновенным
жаром и размахивая руками.-Как можно? Да вы... ваше благородие, прикажите
тогда дать мне пятьсот... четыреста пятьдесят палок,-прибавил он
поспешно...-Да вы прикажите...
В это время один из моих товарищей приподнял край палатки и назвал меня
по имени. Я поспешно встал и бросил жиду червонец.
- Вецером, вецером,- пробормотал он мне вслед. Признаюсь вам, господа,
я дожидался вечера с некоторым нетерпением. В этот самый день французы
сделали вылазку;
наш полк ходил в атаку. Наступил вечер; мы все уселись вокруг огней...
солдаты заварили кашу. Пошли толки. Я лежал на бурке, пил чай и слушал
рассказы товарищей. Мне предложили играть в карты,- я отказался. Я был в
волнении. Понемногу офицеры разошлись по палаткам; огни стали гаснуть;
солдаты также разбрелись или заснули тут же;
все затихло. Я не вставал. Денщик мой сидел на корточках перед огнем и,
как говорится, "удил рыбу". Я прогнал его. Скоро весь лагерь утих. Прошла
рунда. Сменили часовых. Я все лежал и ждал чего-то. Звезды выступили.
Настала ночь. Долго глядел я на замиравшее пламя... последний' огонек потух
наконец. "Обманул меня проклятый жид",- подумал я с досадой и хотел было
приподняться...
- Ваше благородие...-пролепетал над самым моим ухом трепетный голос.
Я оглянулся: Гиршель. Он был очень бледен, заикался и пришепетывал:
- Пожалуйте-с в вашу палатку-с.
Я встал и пошел за ним. Жид весь съежился и осторожно выступал по
короткой сырой траве. Я заметил в стороне неподвижную, закутанную фигуру.
Жид махнул ей рукой- она подошла к нему. Он с ней пошептался, обратился ко
мне,- несколько раз кивнул головой, и мы все трое вошли в палатку. Смешно
сказать: я задыхался.
- Вот, ваше благородие,- прошептал с усилием жид,- вот. Она немножко
боится теперь, она боится; но я ей сказал, что господин офицер хороший
человек, прекрасный... А ты не бойся, не бойся,-продолжал он,-не бойся...
Закутанная фигура не шевелилась. Я сам был в страшном смущении и не
знал, что сказать. Гиршель тоже семенил на месте, как-то странно разводил
руками...
- Однако,-сказал я ему,-выдь-ка ты вон... Гиршель как будто нехотя
повиновался. Я подошел к закутанной фигуре и тихо снял с ее головы темный
капюшон. В Данциге горело: при красноватом, по
рывистом и слабом отблеске далекого пожара увидел я бледное лицо
молодой жидовки. Ее красота меня поразила. Я стоял перед ней и смотрел на
нее молча. Она не поднимала глаз. Легкий шорох заставил меня оглянуться.
Гиршель осторожно высовывал голову из-под края палатки. Я с досадой махнул
ему рукой... он скрылся.
- Как тебя зовут? - промолвил я наконец.
- Сара,- отвечала она, и в одно мгновенье сверкнули во мраке белки ее
больших и длинных глаз и маленькие, ровные, блестящие зубки.
Я схватил две кожаные подушки, бросил их на землю и попросил ее сесть.
Она скинула свой плащ и села. На ней был короткий, спереди раскрытый казакин
с серебряными круглыми резными пуговицами и широкими рукавами. Густая черная
коса два раза обвивала ее небольшую головку;
я сел подле нее и взял ее смуглую, тонкую руку. Она немного
противилась, но как будто боялась глядеть на меня и неровно дышала. Я
любовался ее восточным профилем - и робко пожимал ее дрожащие, холодные
пальцы.
- Ты умеешь по-русски?
- Умею... немного.
- И любишь русских?
- Да, люблю.
- Стало быть, ты меня тоже любишь?
- И вас люблю.
Я хотел было обнять ее, но она проворно отодвинулась...
- Нет, нет, пожалуйста, господин, пожалуйста.
- Ну, так посмотри на меня по крайней мере. Она остановила на мне свои
черные, пронзительные глаза
и тотчас же с улыбкой отвернулась и покраснела.
Я с жаром поцеловал ее руку. Она посмотрела на меня
исподлобья и тихонько засмеялась.
- Чему ты?
Она закрыла лицо рукавом и засмеялась пуще прежнего. Гиршель появился у
входа палатки и погрозил ей. Она замолчала.
-Пошел вон!-прошептал я ему сквозь зубы.-Ты мне надоел.
Гиршель не выходил.
Я достал из чемодана горсть червонцев, сунул их ему в руку и вытолкал
его вон.
- Господия, дай и мне...- проговорила она. Я ей кинул несколько
червонцев на колени;