на дороге к одинокой березе,
виднелась группа солдат... Сара молча указала на нее пальцем...
- Стой,- сказал я вдруг,- куда же мы бежим? Солдаты меня не
послушаются.
Сара продолжала тащить меня за собой... Признаюсь, у меня голова
закружилась.
- Да послушай, Сара,- сказал я ей,- что толку туда бежать? Лучше я
пойду опять к генералу; пойдем вместе;
авось мы упросим его.
Сара вдруг остановилась и как безумная посмотрела на меня.
- Пойми меня, Сара, ради бога. Я твоего отца помиловать не могу, а
генерал может. Пойдем к нему.
- Да его пока повесят,- простонала она... Я оглянулся. Писарь стоял
невдалеке.
- Иванов,- крикнул я ему,- сбегай, пожалуйста, туда к ним: прикажи им
подождать, скажи, что я пошел просить генерала.
- Слушаю-с...
Иванов побежал.
Нас к генералу не пустили. Напрасно, я просил, убеждал, наконец даже
бранился... напрасно бедная Сара рвала волосы и бросалась на часовых: нас не
пустили.
Сара дико посмотрела кругом, схватила обеими руками себя за. голову и
побежала стремглав в.поле, к отцу. Я за ней. На нас глядели с недоумением...
Мы подбежали к солдатам. Они стали в кружок и, представьте, господа!
смеялись, смеялись над бедным Гиршелем! Я вспыхнул и крикнул на них. Жид
увидел нас и кинулся на шею дочери. Сара судорожно схватилась за него.
Бедняк вообразил, что его простили... Он начинал уже благодарить
меня... я отвернулся.
- Ваше благородие,-закричал он и стиснул руки.- Я не прощен? Я молчал.
- Нет?
- Нет.
- Ваше благородие,- забормотал он,- посмотрите, ваше благородие,
посмотрите... ведь вот она, эта девица-знаете, она дочь моя.
- Знаю,- отвечал я и опять отвернулся.
- Ваше благородие,- закричал он,- я не отходил от палатки! Я ни за
что...- Он остановился и закрыл на мгновенье глаза...- Я хотел ваших
денежек, ваше благородие, нужно сознаться, денежек... но я ни за что...
Я молчал. Гиршель был мне гадок, да и она, его сообщница...
- Но теперь, если вы меня спасете,- проговорил жид шепотом,- я прикажу
- я... понимаете?.. все... я уж на все пойду...
Он дрожал как лист и торопливо оглядывался. Сара молча и страстно
обнимала его.
К нам подошел адъютант.
- Господин корнет,- сказал он мне,- его превосходительство приказал
арестовать вас. А вы...- Он молча указал солдатам на жида...- сейчас его...
Силявка подошел к жиду.
- Федор Карлыч,- сказал я адъютанту (с ним пришло человек пять
солдат),-прикажите по крайней мере унести эту бедную девушку...
- Разумеется. Согласен-с.
Несчастная едва дышала. Гиршель бормотал ей на ухо по-жидовски...
Солдаты с трудом высвободили Сару из отцовских объятий и бережно
отнесли ее шагов на двадцать. Но вдруг она вырвалась у них из рук и
бросилась к Гиршелю... Силявка остановил ее. Сара оттолкнула его, лицо ее
покрылось легкой краской, глаза засверкали, она протянула руки.
- Так будьте же вы прокляты,- закричала она по-немецки,- прокляты,
трижды прокляты, вы и весь ненавистный род ваш, проклятием Дафана и Авирона,
проклятием бедности, бесплодия и насильственной, позорной смерти! Пускай же
земля раскроется под вашими ногами, безбожники, безжалостные, кровожадные
псы...
Голова ее закинулась назад... она упала на землю... Ее подняли и
унесли.
Солдаты взяли Гиршеля под руки. Я тогда понял, почему смеялись они над
жидом, когда я с Сарой прибежал из лагеря. Он был действительно смешон,
несмотря на весь ужас его положения. Мучительная тоска разлуки с жизнью,
дочерью, семейством выражалась у несчастного жида такими странными,
уродливыми телодвижениями, криками, прыжками, что мы все улыбались невольно,
хотя и жутко, страшно жутко было нам. Бедняк замирал от страху...
- Ой, ой, ой! - кричал он,- ой... стойте! я расскажу, много расскажу.
Господин унтер-вахмистр, вы меня знаете. Я фактор, честный фактор. Не
хватайте меня; постойте еще минутку, минуточку, маленькую минуточку
постойте! Пустите меня: я бедный еврей, Сара... где Сара? О, я знаю! она у
господина квартир-поручика (бог знает, почему он меня пожаловал в такой
небывалый чин). Господин квартир-поручик! Я не отхожу от палатки. (Солдаты
взялись было за Гиршеля... он оглушительно взвизгнул и выскользнул у них из
рук.) Ваше превосходительство, помилуйте несчастного отца семейства! Я дам
десять червонцев, пятнадцать дам, ваше превосходительство!.. (Его потащили к
березе.) Пощадите! змилуйтесь! господин квартир-поручик! сиятельство ваше!
господин обер-генерал и главный шеф!
На жида надели петлю... Я закрыл глаза и бросился бежать.
Я просидел две недели под арестом. Мне говорили, что вдова несчастного
Гиршеля приходила за платьем покойного. Генерал велел ей выдать сто рублей.
Сару я более не видал. Я был ранен; меня отправили в госпиталь, и когда я
выздоровел, Данциг уже сдался,- и я догнал свой полк на берегах Рейна.