Фауст

Entbehren sollst du, sollst entbehren {*}.
"Фауст" (часть 1-ая).

{* Отречься <от своих желаний> должен ты, отречься (нем.).}

    ПИСЬМО ПЕРВОЕ



От Павла Александровича В... к Семену Николаевичу В...

Сельцо М...ое, 6 июня 1850.

Четвертого дня прибыл я сюда, любезный друг, и, по обещанию, берусь за
перо и пишу к тебе. Мелкий дождь сеет с утра: выйти невозможно; да и мне же
хочется поболтать с тобой. Вот я опять в своем старом гнезде, в котором не
был - страшно вымолвить - целых девять лет. Чего, чего не перебывало в эти
девять лет! Право, как подумаешь, я точно другой человек стал. Да и в самом
деле другой: помнишь ты в гостиной маленькое, темненькое зеркальце моей
прабабушки, с такими странными завитушками по углам, - ты все, бывало,
раздумывал о том, что оно видело сто лет тому назад, - я, как только
приехал, подошел к нему и невольно смутился. Я вдруг увидел, как я постарел
и переменился в последнее время. Впрочем, не я один постарел. Домишко мой,
уже давно ветхий, теперь чуть держится, весь покривился, врос в землю.
Добрая моя Васильевна, ключница (ты ее, наверно, не забыл: она тебя таким
славным вареньем потчевала), совсем высохла и сгорбилась; увидав меня, она
даже вскрикнуть не могла и не заплакала, а только заохала и раскашлялась,
села в изнеможении на стул и замахала рукою. Старик Терентий еще бодрится,
по-прежнему держится прямо и на ходу выворачивает ноги, вдетые в те же самые
желтые нанковые панталошки и обутые в те же самые скрыпучие козловые
башмаки, с высоким подъемом и бантиками, от которых ты не однажды приходил в
умиление... Но, боже мой! - как болтаются теперь эти панталошки на его
худеньких ногах! как волосы у него побелели! и лицо совсем съежилось в
кулачок; а когда он заговорил со мной, когда он начал распоряжаться и
отдавать приказания в соседней комнате, мне и смешно и жалко его стало. Все
зубы у него пропали, и он шамкает с присвистом и шипеньем. Зато сад
удивительно похорошел: скромные кустики сирени, акации, жимолости (помнишь,
мы их с тобой сажали) разрослись в великолепные сплошные кусты; березы,
клены - все это вытянулось и раскинулось; липовые аллеи особенно хороши
стали. Люблю я эти аллеи, люблю серо-зеленый нежный цвет и тонкий запах
воздуха под их сводами; люблю пестреющую сетку светлых кружков по темной
земле - песку у меня, ты знаешь, нету. Мой любимый дубок стал уже молодым
дубом. Вчера, среди дня, я более часа сидел в его тени на скамейке. Мне
очень хорошо было. Кругом трава так весело цвела; на всем лежал золотой
свет, сильный и мягкий; даже в тень проникал он... А что слышалось птиц! Ты,
я надеюсь, не забыл, что птицы - моя страсть. Горлинки немолчно ворковали,
изредка свистала иволга, зяблик выделывал свое милое коленце, дрозды
сердились и трещали, кукушка отзывалась вдали; вдруг, как сумасшедший,
пронзительно кричал дятел. Я слушал, слушал весь этот мягкий, слитный гул, я
пошевельнуться не хотелось, а на сердце не то лень, не то умиление. И не
один сад вырос: мне на глаза беспрестанно попадаются плотные, дюжие ребята,
в которых я никак не могу признать прежних знакомых мальчишек. А твой
фаворит, Тимоша, стал теперь таким Тимофеем, что ты себе представить не
можешь. Ты тогда боялся за его здоровье и предсказывал ему чахотку; а
посмотрел бы ты теперь на его огромные красные руки, как они торчат из
узеньких рукавов нанкового сюртука, и какие у него повсюду выпираются
круглые и толстые мышцы! Затылок, как у быка, я голова вся в крутых
белокурых завитках - совершенный Геркулес Фарнезский! Впрочем, лицо его
изменилось меньше, чем у других, даже не очень увеличилось в объеме, и
веселая, как ты говорил, "зевающая" улыбка осталась та же. Я его взял к себе
в камердинеры; своего петербургского я бросил в Москве: очень уж он любил
стыдить меня и давать чувствовать свое превосходство в столичном обращении.
Собак моих я не нашел ни одной; все перевелись. Одна Нефка дольше всех жила
- и та не дождалась меня, как Аргос дождался Улисса; не пришлось ей увидеть
бывшего хозяина и товарища по охоте своими потускневшими глазами. А Шавка
цела и так же лает сипло, и одно ухо так же прорвано, и репейники в хвосте,
как быть следует. Я поселился в бывшей твоей комнатке. Правда, солнце в нее
ударяет, и мух в ней много; зато меньше пахнет старым домом, чем в остальных
комнатах. Странное дело! этот затхлый, немного кислый и вялый запах сильно
действует на мое воображение: не скажу, чтобы он был мне неприятен,
напротив; но он возбуждает во мне грусть, а наконец унылость. Я, так же как
и ты, очень люблю старые пузатые комоды с медными бляхами, белые кресла с
овальными спинками и кривыми ножками, засиженные мухами стеклянные люстры, с
большим яйцом из лиловой фольги посередине, - словом, всякую дедовскую
мебель; но постоянно видеть все это не могу: какая-то тревожная скука
(именно так!) овладеет мною. В комнате, где я поселился, мебель самая
обыкновенная, домодельщина; однако я оставил в углу узкий и длинный шкаф с
полочками, на которых сквозь пыль едва виднеется разная старозаветная дутая
посуда из зеленого и синего стекла; а на стене я приказал повесить, помнишь,
тот женский портрет, в черной раме, который ты называл портретом Манон
Леско. Он немного потемнел в эти девять лет; но глаза глядят
так же задумчиво, лукаво и нежно, губы так же легкомысленно и грустно
смеются, и полуощипанная роза так же тихо валится из тонких пальцев. Очень
забавляют меня шторы в моей комнате. Они когда-то были зеленые, но пожелтели
от солнца: по ним черными красками написаны сцены из д'арленкуровокого
"Пустынника". На одной шторе этот пустынник, с огромнейшей бородой, глазами
навыкате и в сандалиях, увлекает в горы какую-то растрепанную барышню; на
другой - происходит ожесточенная драка между четырьмя витязями в беретах и с
буфами на плечах; один лежит, en raccourci {в ракурсе (франц.).}, убитый -
словом, все ужасы представлены, а кругом такое невозмутимое спокойствие, и
от самых штор ложатся такие кроткие отблески на потолок... Какая-то душевная
тишь нашла на меня с тех пор, как я здесь поселился; ничего не хочется
делать, никого не хочется видеть, мечтать не о чем, лень мыслить; но думать
не лень: это две вещи разные, как ты сам хорошо знаешь. Воспоминания детства
сперва нахлынули на меня... куда я ни шел, на что ни взглядывал, они
возникали отовсюду, ясные, до малейших подробностей ясные, и как бы
неподвижные в своей отчетливой определенности... Потом эти воспоминания
сменились другими, потом... потом я тихонько отвернулся от прошедшего, и
только осталось у меня в груди какое-то дремотное бремя. Вообрази! сидя на
плотине, под ракитой, я вдруг неожиданно заплакал и долго бы проплакал,
несмотря на свои уже преклонные лета, если бы не устыдился проходившей бабы,
которая с любопытством посмотрела на меня, потом, не обращая ко мне лица,
прямо и низко поклонилась и прошла мимо. Я бы очень желал остаться в таком
настроении (плакать, разумеется, я уже больше не буду) до самого моего
отъезда отсюда, то есть до сентября месяца, и очень был бы огорчен, если б
кто-нибудь из соседей вздумал посетить меня. Впрочем, опасаться этого,
кажется, нечего; у меня же и нет близких соседей. Ты, я уверен, поймешь
меня; ты знаешь сам по опыту, как часто бывает благотворно уединение... Оно
мне нужно теперь, после всяческих странствований.
А скучать я не буду. Я привез с собой несколько книг, и здесь у меня
библиотека порядочная. Вчера я раскрыл все шкафы и долго рылся в
заплесневших книгах. Я нашел много любопытных, прежде мною не замеченных
вещей: "Кандида" в рукописном переводе 70-х годов; ведомости и журналы того
же времени; "Торжествующего хамелеона" (то есть Мирабо); "Le Paysan
perverti" {"Развращенного крестьянина" (франц.).} и т. д. Попались мне
детские книжки, и мои собственные, и моего отца, и моей бабки, и даже,
представь себе, моей прабабки: на одной ветхой-ветхой французской
грамматике, в пестром переплете, написано крупными буквами: Ce livre
appartient a m-lle Eudoxie de Lavrine {Эта книга принадлежит девице Евдокии
Лавриной (франц.).