производя такой довольный и странный звук, что не только Кити и няня, но и
Левин пришел в неожиданное восхищение.
Ребенка вынули на одной руке из ванны, окатили водой, окутали
простыней, вытерли и после пронзительного крика подали матери.
- Ну, я рада, что ты начинаешь любить его, - сказала Кити мужу, после
того как она с ребенком у груди спокойно уселась на привычном месте. - Я
очень рада. А то это меня уже начинало огорчать. Ты говорил, что ничего к
нему не чувствуешь.
- Нет, разве я говорил, что я не чувствую? Я только говорил, что я
разочаровался.
- Как, в нем разочаровался?
- Не то что разочаровался в нем, а в своем чувстве; я ждал больше. Я
ждал, что, как сюрприз, распустится во мне новое приятное чувство. И вдруг
вместо этого - гадливость, жалость...
Она внимательно слушала его через ребенка, надевая на тонкие пальцы
кольца, которые она снимала, чтобы мыть Митю.
- И главное, что гораздо больше страха и жалости, чем удовольствия.
Нынче после этого страха во время грозы я понял, как я люблю его.
Кити просияла улыбкой.
- А ты очень испугался? - сказала она. - И я тоже, но мне теперь больше
страшно, как уж прошло. Я пойду посмотреть дуб. А как мил Катавасов! Да и
вообще целый день было так приятно. И ты с Сергеем Иванычем так хорош, когда
ты захочешь... Ну, иди к ним. А то после ванны здесь всегда жарко и пар...

XIX

Выйдя из детской и оставшись один, Левин тотчас же опять вспомнил ту
мысль, в которой было что-то неясно.
Вместо того чтобы идти в гостиную, из которой слышны были голоса, он
остановился на террасе и, облокотившись на перила, стал смотреть на небо.
Уже совсем стемнело, и на юге, куда он смотрел, не было туч. Тучи
стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния и слышался дальний
гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и
смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его
Млечный Путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только
Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния,
опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же
местах.
"Ну, что же смущает меня?" - сказал себе Левин, вперед чувствуя, что
разрешение его сомнений, хотя он не знает еще его, уже готово в его душе.
"Да, одно очевидное, несомненное проявление божества - это законы
добра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую в себе, и в
признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими
людьми в одно общество верующих, которое называют церковью. Ну, а евреи,
магометане, конфуцианцы, буддисты - что же они такое? - задал он себе тот
самый вопрос,который и казался ему опасным.
- Неужели эти сотни миллионов людей лишены того лучшего блага, без
которого жизнь не имеет смысла? - Он задумался, но тотчас же поправил себя.
- Но о чем же я спрашиваю? - сказал он себе. - Я спрашиваю об отношении к
божеству всех разнообразных верований всего человечества. Я спрашиваю об
общем проявлении бога для всего мира со всеми этими туманными пятнами. Что
же я делаю? Мне лично, моему сердцу открыто несомненно знание, непостижимое
разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить это знание.
Разве я не знаю, что звезды не ходят? - спросил он себя, глядя на
изменившую уже свое положение к высшей ветке березы яркую планету. - Но я,
глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я прав,
говоря, что звезды ходят,
И разве астрономы могли бы понять и вычислить что-нибудь, если бы они
принимали в расчет все сложные разнообразные движения земли? Все
удивительные заключения их о расстояниях, весе, движениях и возмущениях
небесных тел основаны только на видимом движении светил вокруг неподвижной
земли, на том самом движении, которое теперь передо мной и которое было
таким для миллионов людей в продолжение веков и было и будет всегда
одинаково и всегда может быть поверено. И точно так же, как праздны и шатки
были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого неба по
отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и шатки были бы
и мои заключения, не основанные на том понимании добра, которое для всех
всегда было и будет одинаково и которое открыто мне христианством и всегда в
душе моей может быть поверено. Вопроса же о других верованиях и их
отношениях к божеству я не имею права и возможности решить".
- А, ты не ушел? - сказал вдруг голос Кити, шедшей тем же путем в
гостиную. - Что, ты ничем не расстроен? - сказала она, внимательно
вглядываясь при свете звезд в его лицо.
Но она все-таки не рассмотрела бы его лица, если б опять молния,
скрывшая звезды, не осветила его. При свете молнии она рассмотрела все его
лицо и, увидав, что он спокоен и радостен, улыбнулась.ему.
"Она понимает, - думал он, - она знает, о чем я думаю. Сказать ей или
нет? Да, я скажу ей". Но в ту минуту, как он хотел начать говорить,она
заговорила тоже.
- Вот что, Костя! Сделай одолжение, - сказала она, - поди в угловую и
посмотри, как Сергею Ивановичу все устроили. Мне неловко. Поставили ли новый
умывальник?
- Хорошо, я пойду непременно, - сказал Левин, вставая и целуя ее.
"Нет, не надо говорить, - подумал он, когда она прошла вперед его. -
Это тайна, для меня одного нужная, важная и невыразимая словами.
Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило
вдруг, как я мечтал, - так же как и чувство к сыну. Никакого сюрприза тоже
не было. А вера - не вера - я не знаю, что это такое, - но чувство это так
же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе.
Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду
некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей
души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и
раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду
молиться, - но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что
может случиться со мной, каждая минута ее - не только не бессмысленна, как
была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в
нее!"