медленным тяжелым шагом подвигаются
вперед одна за другою,  и меня занимают вопросы:  куда,  зачем
они идут?  долго ли  продолжится их  путешествие,  и  скоро ли
длинные  тени,  которые они  бросают на  дорогу,  соединятся с
тенью ракиты,  мимо которой они  должны пройти.  Вот  коляска,
четверкой,  на почтовых быстро несется навстречу. Две секунды,
и  лица,  на  расстоянии  двух  аршин,  приветливо,  любопытно
смотревшие на нас, уже промелькнули, и как-то странно кажется,
что эти лица не имеют со мной ничего общего и  что их никогда,
может быть, не увидишь больше.
   Вот  стороной  дороги  бегут  две потные, косматые лошади в
хомутах  с  захлестнутыми за шлеи постромками, и сзади, свесив
длинные  ноги  в  больших  сапогах по обеим сторонам лошади, у
которой  на холке висит дуга и изредка чуть слышно побрякивает
колокольчиком,  едет  молодой парень ямщик и, сбив на одно ухо
поярковую  шляпу,  тянет какую-то протяжную песню. Лицо и поза
его  выражают  так  много ленивого, беспечного довольства, что
мне кажется, верх счастия быть ямщиком, ездить обратным и петь
грустные   песни.   Вон   далеко   за   оврагом  виднеется  на
светло-голубом  небе деревенская церковь с зеленой крышей; вон
село,  красная  крыша барского дома и зеленый сад. Кто живет в
этом  доме? есть ли в нем дети, отец, мать, учитель? Отчего бы
нам  не поехать в этот дом и не познакомиться с хозяевами? Вот
длинный   обоз  огромных  возов,  запряженных  тройками  сытых
толстоногих лошадей, который мы принуждены объезжать стороною.
"Что  везете?"  -  спрашивает  Василий  у  первого  извозчика,
который,  спустив огромные ноги с грядок и помахивая кнутиком,
долго   пристально-бессмысленным   взором  следит  за  нами  и
отвечает что-то только тогда, когда его невозможно слышать. "С
каким  товаром?"  -  обращается  Василий  к  другому  возу, на
огороженном  передке которого, под новой рогожей, лежит другой
извозчик. Русая голова с красным лицом и рыжеватой бородкой на
минуту  высовывается  из-под  рогожи, равнодушно-презрительным
взглядом  окидывает  нашу  бричку  и  снова скрывается - и мне
приходят  мысли,  что,  верно,  эти извозчики не знают, кто мы
такие и откуда и куда едем?..
   Часа полтора углубленный в  разнообразные наблюдения,  я не
обращаю внимания на кривые цифры,  выставленные на верстах. Но
вот  солнце начинает жарче печь  мне  голову и  спину,  дорога
становится пыльнее, треугольная крышка чайницы начинает сильно
беспокоить меня,  я  несколько  раз  переменяю положение:  мне
становится  жарко,   неловко  и   скучно.   Все  мое  внимание
обращается на  верстовые столбы и  на  цифры,  выставленные на
них;   я  делаю  различные  математические  вычисления  насчет
времени,  в которое мы можем приехать на станцию.  "Двенадцать
верст составляют треть тридцати шести,  а до Липец сорок одна,
следовательно, мы проехали одну треть и сколько?" и т. д.
   - Василий, - говорю я, когда замечаю, что он начинает удить
рыбу на козлах, - пусти меня на козлы, голубчик.
   Василий  соглашается. Мы переменяемся местами: он тотчас же
начинает  храпеть  и  разваливается  так,  что в бричке уже не
остается больше ни для кого места; а передо мной открывается с
высоты, которую я занимаю, самая приятная картина: наши четыре
лошади,  Неручинская,  Дьячок,  Левая коренная и Аптекарь, все
изученные  мною  до  малейших  подробностей и оттенков свойств
каждой.
   - Отчего это  нынче Дьячок на  правой пристяжке,  а  не  на
левой, Филипп? - несколько робко спрашиваю я.
   - Дьячок?
   - А Неручинская ничего не везет, - говорю я.
   - Дьячка  нельзя  налево  впрягать,  -  говорит Филипп,  не
обращая  внимания  на  мое  последнее замечание,  -  не  такая
лошадь, чтоб его на левую пристяжку запрягать. Налево уж нужно
такую лошадь,  чтоб,  одно слово,  была лошадь, а это не такая
лошадь.
   И  Филипп с  этими словами нагибается на  правую сторону и,
подергивая вожжой  из  всех  сил,  принимается стегать бедного
Дьячка по хвосту и по ногам,  как-то особенным манером, снизу,
и,  несмотря на то, что Дьячок старается из всех сил и воротит
всю бричку,  Филипп прекращает этот маневр только тогда, когда
чувствует  необходимость отдохнуть и  сдвинуть  неизвестно для
чего свою шляпу на один бок,  хотя она до этого очень хорошо и
плотно сидела на  его  голове.  Я  пользуюсь такой  счастливой
минутой и  прошу Филиппа дать мне  поправить.  Филипп дает мне
сначала одну вожжу,  потом другую;  наконец все шесть вожжей и
кнут переходят в мои руки, и я совершенно счастлив. Я стараюсь
всячески подражать Филиппу,  спрашиваю у него,  хорошо ли?  но
обыкновенно кончается тем,  что  он  остается мною  недоволен:
говорит,  что та много везет, а та ничего не везет, высовывает
локоть из-за  моей  груди и  отнимает у  меня вожжи.  Жар  все
усиливается,  барашки начинают вздуваться, как мыльные пузыри,
выше и  выше,  сходиться и принимают темно-серые тени.  В окно
кареты  высовывается рука  с  бутылкой и  узелком;  Василий  с
удивительной ловкостью на ходу соскакивает с  козел и приносит
нам ватрушек и квасу.
   На  крутом  спуске  мы  все  выходим  из  экипажей и иногда
вперегонки  бежим  до  моста,  между  тем  как Василий и Яков,
подтормозив колеса, с обеих сторон руками поддерживают карету,
как  будто  они  в  состоянии удержать ее, ежели бы она упала.
Потом,  с позволения Мими, я или Володя отправляемся в карету,
а  Любочка  или  Катенька  садятся  в  бричку. Перемещения эти
доставляют  большое  удовольствие  девочкам,  потому  что  они
справедливо  находят,  что в бричке гораздо веселей. Иногда во
время  жара,  проезжая  через  рощу,  мы  отстаем  от  кареты,
нарываем   зеленых   веток  и  устраиваем  в  бричке  беседку.
Движущаяся  беседка  во  весь  дух  догоняет карету, и Любочка
пищит  при  этом самым пронзительным голосом, чего она никогда
не  забывает делать при каждом случае, доставляющем ей большое
удовольствие.
   Но  вот  и  деревня, в которой мы будем обедать и отдыхать.
Вот   уж   запахло   деревней   -  дымом,  дегтем,  баранками,
послышались  звуки говора, шагов и колес; бубенчики уже звенят
не  так,  как в чистом поле, и с обеих сторон мелькают избы, с
соломенными кровлями, резными тесовыми крылечками и маленькими
окнами  с  красными  и  зелеными  ставнями,  в которые кое-где
просовывается  лицо любопытной бабы. Вот крестьянские мальчики
и   девочки   в  одних  рубашонках:  широко  раскрыв  глаза  и
растопырив  руки,