Севастополь в декабре месяце

Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над
Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и
ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском; с бухты несет холодом и
туманом; снега нет - все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и
трещит под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый
раскатистыми выстрелами в Севастополе, один нарушает тишину утра. На
кораблях глухо бьет восьмая стклянка.
На Северной денная деятельность понемногу начинает заменять
спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор
уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой
водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь,
молится богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом
протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она
чуть не доверху наложена... Вы подходите к пристани - особенный запах
каменного угля, навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных
предметов - дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. - кучей лежат около
пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями, без мешков и без
ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход,
который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого
рода народом - солдатами, моряками, купцами, женщинами, - причаливают и
отчаливают от пристани.
- На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте, - предлагают вам свои
услуги два или три отставных матроса, вставая из яликов.
Вы выбираете тот, который к вам поближе, шагаете через полусгнивший
труп какой-то гнедой лошади, которая тут в грязи лежит около лодки, и
проходите к рулю. Вы отчалили от берега. Кругом вас блестящее уже на
утреннем солнце море, впереди - старый матрос в верблюжьем пальто и молодой
белоголовый мальчик, которые молча усердно работают веслами. Вы смотрите и
на полосатые громады кораблей, близко и далеко рассыпанных по бухте, и на
черные небольшие точки шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на
красивые светлые строения города, окрашенные розовыми лучами утреннего
солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся белую линию бона и
затопленных кораблей, от которых кой-где грустно торчат черные концы мачт,
и на далекий неприятельский флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и
на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пузырики, поднимаемые
веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов, по воде
долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам
кажется, усиливается в Севастополе.я струи, в которых прыгают соляные пузырики, поднимаемые
веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов, по воде
долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам
кажется, усиливается в Севастополе.
Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в
душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала
быстрее обращаться в ваших жилах...
- Ваше благородие! прямо под Кистентина [Корабль "Константин". (Прим.
Л. Н. Толстого.)] держите, - скажет вам старик матрос, оборотясь назад,
чтобы поверить направление, которое вы даете лодке, - вправо руля.
- А на нем пушки-то еще все, - заметит беловолосый парень, проходя
мимо корабля и разглядывая его.
- А то как же: он новый, на нем Корнилов жил, - заметит старик, тоже
взглядывая на корабль.
- Вишь ты, где разорвало! - скажет мальчик после долгого молчания,
взглядывая на белое облачко расходящегося дыма, вдруг появившегося высоко
над Южной бухтой и сопровождаемого резким звуком разрыва бомбы.
- Это он с новой батареи нынче палит, - прибавит старик, равнодушно
поплевывая на руку. - Ну, навались, Мишка, баркас перегоним. - И ваш ялик
быстрее подвигается вперед по широкой зыби бухты, действительно перегоняет
тяжелый баркас, на котором навалены какие-то кули и неровно гребут неловкие
солдаты, и пристает между множеством причаленных всякого рода лодок к
Графской пристани.
На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и
пестрых женщин. Бабы продают булки, русские мужики с самоварами кричат:
сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра,
бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая
площадь, на которой валяются какие-то огромные брусья, пушечные станки,
спящие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные
козлы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят
телеги с сеном, с кулями и с бочками; кой-где проедут казак и офицер
верхом, генерал на дрожках. Направо улица загорожена баррикадой, на которой
в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки, и около них сидит матрос,
покуривая трубочку. Налево красивый дом с римскими цифрами на фронтоне, под
которым стоят солдаты и окровавленные носилки, - везде вы видите неприятные
следы военного лагеря. Первое впечатление ваше непременно самое неприятное:
странное смешение лагерной и городской жизни, красивого города и грязного
бивуака не только не красиво, но кажется отвратительным беспорядком; вам
даже покажется, что все перепуганы, суетятся, по знают, что делать. Но
вглядитесь ближе в лица этих людей, движущихся вокруг вас, и вы поймете
совсем другое. Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, который
ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе что-то под
нос, что, очевидно, он не заблудится в этой разнородной толпе, которой для
него и не существует, но что он исполняет свое дело, какое бы оно ни было -
поить лошадей или таскать орудия, - так же спокойно, и самоуверенно, и
равнодушно, как бы все это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске. То
же выражение читаете вы и на лице этого офицера, который в безукоризненно
белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на
баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце
бывшего Собрания, и в лице этой девицы, которая, боясь замочить свое
розовое платье, по камешкам перепрыгивает чрез улицу.
Да! вам непременно предстоит разочарование, ежели вы в первый раз
въезжаете в Севастополь. Напрасно вы будете искать хоть на одном лице
следов суетливости, растерянности или даже энтузиазма, готовности к смерти,
решимости, - ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно занятых
будничным делом, так что, может быть, вы упрекнете себя в излишней
восторженности, усомнитесь немного в справедливости понятия о геройстве
защитников Севастополя, которое составилось в вас по рассказам, описаниям и
вида и звуков с Северной стороны. Но прежде чем сомневаться, сходите на
бастионы, посмотрите защитников Севастополя на самом месте защиты или,
лучше, зайдите прямо напротив в этот дом, бывший прежде Севастопольским
собранием и на крыльце которого стоят солдаты с носилками, - вы увидите там
защитников Севастополя, увидите там ужасные и грустные, великие и забавные,
но изумительные, возвышающие душу зрелища.
Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы отворили дверь, вид
и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных
больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не
верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, - это дурное
чувство, - идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли
смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними:
несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать
про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите посредине
постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к которому вы решитесь
подойти, чтобы побеседовать.
- Ты куда ранен? - спрашиваете вы нерешительно и робко у одного
старого исхудалого солдата, который, сидя на койке, следит за вами
добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе. Я говорю:
"робко спрашиваете", потому что страдания, кроме глубокого сочувствия,
внушают почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто перенесет
их.
- В ногу, - отвечает солдат;