Метель.

I.


В седьмом часу вечера, я, напившись чаю, выехал со станции, которой
названия уже не помню, но помню, где-то в Земле Войска Донского, около
Новочеркасска. Было уже темно, когда я, закутавшись в шубу и полость, рядом
с Алешкой уселся в сани.
За станционным домом казалось тепло и тихо. Хотя снегу не было сверху,
над головой не виднелось ни одной звездочки, и небо казалось чрезвычайно
низким и черным сравнительно с чистой снежной равниной, расстилавшейся
впереди нас.
Едва миновав темные фигуры мельниц, из которых одна неуклюже махала
своими большими крыльями, и выехав за станицу, я заметил, что дорога стала
тяжелее и засыпаннее, ветер сильнее стал дуть мне в левую сторону, заносить
в бок хвосты и гривы лошадей и упрямо поднимать и относить снег, разрываемый
полозьями и копытами. Колокольчик стал замирать, струйка холодного воздуха
пробежала через какое-то отверстие в рукаве за спину, и мне пришел в голову
совет смотрителя не ездить лучше, чтоб не проплутать всю ночь и не
замерзнуть дорогой.
- Не заблудиться бы нам? - сказал я ямщику. Но, не получив ответа,
яснее предложил вопрос: - Что, доедем до станции, ямщик? не заблудимся?
- А Бог знает, - отвечал он мне, не поворачивая головы, - вишь, какая
поземная расходится: ничего дороги не видать. Господи-батюшка !
- Да ты скажи лучше, надеешься ты довезти до станции или нет? -
продолжал я спрашивать. - Доедем ли?
- Должны доехать, - сказал ямщик и еще продолжал говорить что-то, чего
уже я не мог расслышать за ветром.
Ворочаться мне не хотелось; но и проплутать всю ночь в мороз и метель в
совершенно голой степи, какова эта часть Земли Войска Донского, казалось
очень невесело. Притом же, несмотря на то, что в темноте я не мог
рассмотреть его хорошенько, ямщик мой почему-то мне не нравился и не внушал
к себе доверия. Он сидел совершенно посередине, с ногами, а не сбоку, роста
был слишком большого, голос у него был ленивый, шапка какая-то не ямская -
большая, раскачивающаяся в разные стороны; да и понукал он лошадей не так,
как следует, а держа вожжи в обеих руках, точно как лакей, который сел на
козлы за кучера, и, главное, не доверял я ему почему-то за то, что у него
уши были подвязаны платком. Одним словом, не нравилась и как будто не
обещала ничего хорошего эта серьезная, сгорбленная спина, торчавшая передо
мною.
- А по-моему лучше бы воротиться, - сказал мне Алешка: - плутать-то что
веселого!
- Господи-батюшка! вишь, несет какая кура! ничего дороги не видать, все
глаза залепило... Господи-батюшка! - ворчал ямщик.
Не проехали мы четверти часа, как ямщик, остановив лошадей, передал
вожжи Алешке, неловко выпростал ноги из сиденья и, хрустя большими сапогами
по снегу, пошел искать дорогу.
- Что? куда ты? сбились, что ли? - спрашивал я; но ямщик не отвечал
мне, а, отвернув лицо в сторону от ветра, который сек ему глаза, отошел от
саней.
- Ну что? есть? - повторил я, когда он вернулся.
- Нету ничего, - сказал он мне вдруг нетерпеливо и с досадой, как будто
я был виноват в том, что он сбился с дороги, и, медлительно опять просунув
свои большие ноги в передок, стал разбирать вожжи замерзлыми рукавицами.
- Что ж будем делать? - спросил я, когда мы снова тронулись.
- Что ж делать! поедем, куда Бог даст.
И мы поехали тою же мелкой рысью, уже очевидно целиком, где по сыпучему
в четверть снегу, где по хрупкому голому насту.
Несмотря на то, что было холодно, снег на воротнике таял весьма скоро;
заметь низовая все усиливалась, и сверху начинал падать редкий сухой снег.
Ясно было, что мы едем Бог знает куда, потому что, проехав еще с
четверть часа, мы не видали ни одного верстового столба.
- Что, как ты думаешь, - спросил я опять ямщика: - доедем мы до
станции?
- До которой? Назад приедем, коли дать волю лошадям: они привезут; а на
ту вряд... только себя погубить можно.
- Ну, так пускай назад, - сказал я: - и в самом деле...
- Стало, ворочаться? - повторил ямщик.
- Да, да, ворочайся!
Ямщик пустил вожжи. Лошади побежали шибче, и хотя я не заметил, чтобы
мы поворачивали, ветер переменился, и скоро сквозь снег завиднелись
мельницы. Ямщик приободрился и стал разговаривать.
- Анадысь так-то в заметь обратные с той станции поехали, - сказал он:
- да в стогах и ночевали, к утру только приехали. Спасибо еще к стогам
прибились, а то все бы чисто позамерзли - холод был. И то один ноги
позаморозил, - так три недели от них умирал.
- А теперь ведь не холодно и потише стало, - сказал я: - можно бы
ехать?
- Оно тепло-то тепло, да метет. Теперь взад, так оно полегче кажет; а
метет дюже. Ехать бы можно, кабы кульер али что, по своей воле; а то ведь
шутка ли - седока заморозишь. Как потом за вашу милость отвечать?


    II.



В это время сзади нас послышались колокольчики нескольких троек,
которые шибко догоняли нас.
- Колокол кульерский, - сказал мой ямщик: - один такой на всей станции
есть.
И, действительно, колокольчик передовой тройки, звук которого уже ясно
доносился по ветру, был чрезвычайно хорош: чистый, звучный, басистый и
дребезжащий немного. Как я потом узнал, это было охотницкое заведение: три
колокольчика - один большой в середине, с малиновым звоном, как называется,
и два маленький, подобранные в терцию. Звук этой терции и дребезжащей
квинты, отзывавшейся в воздухе, был необыкновенно поразителен и странно
хорош в этой пустынной, глухой степи.
- Пошта бежит, - сказал мой ямщик, когда передняя из трех троек
поровнялась с нами. - А что дорога? проехать можно? - крикнул он заднему из
ямщиков; но тот только крикнул на лошадей и не отвечал ему.
Звук колокольчиков быстро замер по ветру, как только почта миновала
нас.
Должно быть, моему ямщику стало стыдно.
- А то поедемте, барин! - сказал он мне: - люди проехали - теперь же их
следок свежий.
Я согласился, и мы снова повернули против ветра и потащились вперед по
глубокому снегу. Я смотрел сбоку на дорогу, чтобы не сбиться со следа,
проложенного санями. Версты две след был виден ясно; потом заметна стала
только маленькая неровность под полозьями, а скоро уже я решительно не мог
узнать, след ли это, или просто наметенный слой снега. Глаза притупели
смотреть на однообразное убегание снега под полозьями, и я стал глядеть
прямо. Третий верстовой столб мы еще видели, но четвертого никак не могли
найти; как и прежде, ездили и против ветра, и по ветру, и вправо, и влево, и
наконец дошли до того, что ямщик говорил, будто мы сбились вправо, я
говорил, что влево, а Алешка доказывал, что мы вовсе едем назад. Снова мы
несколько раз останавливались, ямщик выпрастывал свои большие ноги и лазил
искать дорогу; но все тщетно. Я тоже пошел было раз посмотреть, не дорога ли
то, что мне мерещилось; но едва я с трудом сделал шагов шесть против ветра и
убедился; что везде были одинаковые, однообразные, белые слои снега, и
дорога мне виднелась только в воображении, - как уже я не видал саней. Я
закричал: "Ямщик! Алешка!" но голос мой - я чувствовал, как ветер
подхватывал прямо изо рта и уносил в одно мгновение куда-то прочь от меня. Я
пошел туда, где были сани, - саней не было, пошел направо - тоже нет. Мне
совестно вспомнить, каким громким, пронзительным, даже немного отчаянным
голосом я закричал еще раз: "Ямщик!" тогда как он был в двух шагах от меня.
Его черная фигура с кнутиком и с огромной, свихнувшейся на бок шапкой вдруг
выросла передо мной. Он провел меня к саням.
- Еще спасибо - тепло, - сказал он: - а морозом хватит - беда!..
Господи-батюшка!
- Пускай лошадей, пусть везут назад, - сказал я, усевшись в сани. -
Привезут? а, ямщик?
- Должны привезть.
Он бросил вожжи, ударил раза три кнутиком по седелке коренную, и мы
опять поехали куда-то. Мы ехали с полчаса. Вдруг впереди нас послышались
опять знакомый мне охотницкий колокольчик и еще два; но теперь они
подвигались нам навстречу. Это были те же три тройки, уже сложившие почту и
с обратными лошадьми, привязанными сзади, возвращавшиеся на станцию.
Курьерская тройка крупных лошадей с охотницким колокольчиком шибко бежала
впереди.