видимо решившись обидеться, ненатурально нахмурил
брови и, шепча что-то себе под нос, снова начал делать папироску. Но
высыпанного мельчайшего табаку уже было недостаточно в его ситцевом кисете,
и он попросил Ш.
одолжить ему папиросочку. Мы довольно долго продолжали между собою ту
однообразную военную болтовню, которую знает каждый, кто бывал в походах,
жаловались все одними и теми же выражениями на скуку и продолжительность
похода, одним и тем же манером рассуждали о начальстве, все так же, как
много раз прежде, хвалили одного товарища, жалели другого, удивлялись, как
много выиграл тот, как много проиграл этот, и т.д., и т.д.
- Вот, батенька, адъютант-то наш прорвался так прорвался, - сказал
штабс-капитан Ш., - в штабе вечно в выигрыше был, с кем ни сядет, бывало,
загребет, а теперь уж второй месяц все проигрывает. Не задался ему нынешний
отряд. Я думаю, монетов 1000 спустил, да и вещей монетов на 500: ковер, что
у Мухина выиграл, пистолеты Никитинские, часы золотые, от Сады, что ему
Воронцов подарил, все ухнуло.
- Поделом ему, - сказал поручик О., - а то уж он очень всех обдувал: -
с ним играть нельзя было.
- Всех обдувал, а теперь весь в трубу вылетел, - и штабс-капитан Ш.
добродушно рассмеялся. - Вот Гуськов у него живет - он и его чуть не
проиграл, право. Так, батенька? - обратился он к Гуськову.
Гуськов засмеялся. У него был жалкий болезненный смех, совершенно
изменявший выражение его лица. При этом изменении мне показалось, что я
прежде знал и видал этого человека, притом и настоящая фамилия его, Гуськов,
была мне знакома, но как и когда я его знал и видел, - я решительно не мог
припомнить.
- Да, - сказал Гуськов, беспрестанно поднимая руки к усам и, не
дотронувшись до них, опуская их снова. - Павлу Дмитриевичу очень в этот
отряд не повезло, такая veine de malheur<<1>> - добавил он старательным, но
чистым французским выговором, причем мне снова показалось, что я уже видал,
и даже часто видал, его где-то. - Я хорошо знаю Павла Дмитриевича, он мне
все доверяет, - продолжал он,
- мы с ним еще старые знакомые, т. е. он меня любит, - прибавил он,
видимо испугавшись слишком смелого утверждения, что он старый знакомый
адъютанта. - Павел Дмитриевич отлично играет, но теперь удивительно, что с
ним сделалось, он совсем как потерянный, - la chance a tourne,<<2>> -
добавил он, обращаясь преимущественно ко мне.
Мы сначала с снисходительным вниманием слушали Гуськова, но как только
он сказал еще эту французскую фразу, мы все невольно отвернулись от него.
- Я с ним тысячу раз играл, и ведь согласитесь, что это странно, -
сказал поручик О. с особенным ударением на атом слове, - удивительно
странно: я ни разу у него не выиграл ни абаза. Отчего же я у других
выигрываю?
- Павел Дмитриевич отлично играет, я его давно знаю, - сказал я.
Действительно, я знал адъютанта уже несколько лет, не раз видал его в игре,
большой по средствам офицеров, и восхищался его красивой, немного мрачной и
всегда невозмутимо спокойной физиономией, его медлительным малороссийским
выговором, его красивыми вещами и лошадьми, его неторопливой хохлацкой
молодцеватостью и особенно его умением сдержанно, отчетливо и приятно вести
игру. Не раз, каюсь в том, глядя на его полные и белые руки с бриллиантовым
перстнем на указательном пальце, которые мне били одну карту за другою, я
злился на этот перстень, на белые руки, на всю особу адъютанта, и мне
приходили на его счет дурные мысли; но обсуживая потом хладнокровно, я
убеждался, что он просто игрок умнее всех тех, с которыми ему приходится
играть. Тем более, что, слушая его общие рассуждения об игре, о том, как
следует не отгибаться, поднявшись с маленького куша, как следует бастовать в
известных случаях, как первое правило играть на чистые и т.
д., и т. д., было ясно, что он всегда в выигрыше только оттого, что
умнее и характернее всех нас. Теперь же оказалось, что этот воздержный,
характерный игрок проигрался впух в отряде не только деньгами, но и вещами,
что означает последнюю степень проигрыша для офицера.
- Ему чертовски всегда везет со мной, - продолжал поручик О. - Я уж дал
себе слово больше не играть с ним.
- Экой вы чудак, батенька, - сказал Ш., подмигивая на меня всей головой
и обращаясь к О., - проиграли ему монетов 300, ведь проиграли!
- Больше, - сердито сказал поручик.
- А теперь хватились за ум, да поздно, батенька: всем давно известно,
что он наш полковой шулер, - сказал Ш., едва удерживаясь от смеха и очень
довольный своей выдумкой. - Вот Гуськов налицо, он ему и карты
подготовливает. От этого-то у них и дружба, батенька мой... - и
штабс-капитан Ш. так добродушно, колебаясь всем телом, расхохотался, что
расплескал стакан глинтвейна, который держал в руке в это время.
На желтом исхудалом лице Гуськова показалась как будто краска, он
несколько раз открывал рот, поднимал руки к усам и снова опускал их к месту,
где должны были быть карманы, приподнимался и опускался и, наконец, не своим
голосом сказал Ш.:
- Это не шутка, Николай Иванович; вы говорите такие вещи и при людях,
которые меня не знают и видят в нагольном полушубке... потому что... - Голос
у него оборвался, и снова маленькие красные ручки с грязными ногтями
заходили от полушубка к лицу, то поправляя усы, волосы, нос, то прочищая
глаз или почесывая без всякой надобности щеку.
- Да что и говорить, всем известно, батенька, - продолжал Ш., искренно
довольный своей шуткой и вовсе не замечая волнения Гуськова. Гуськов еще
прошептал что-то и, уперев локоть правой руки на коленку левой ноги, в самом
неестественном положении, глядя на Ш., стал делать вид, как будто он
презрительно улыбается.
"Нет, - решительно подумал я, глядя на эту улыбку, - я не только видел
его, но говорил с ним где-то".
- Мы с вами где-то встречались, - сказал я ему, когда под влиянием
общего молчания начал утихать смех Ш. Переменчивое лицо Гуськова вдруг
просветлело, и его глаза в первый раз с искренно-веселым выражением
устремились на меня.
- Как же, я вас сейчас узнал, - заговорил он по-французски. - В 48 году
я вас довольно часто имел удовольствие видеть в Москве, у моей сестры
Иващиной.
Я извинился, что не узнал его сразу в этом костюме и в этой новой
одежде. Он встал, подошел ко мне и своей влажной рукой нерешительно, слабо
пожал мою руку и сел подле меня. Вместо того, чтобы смотреть на меня,
которого он будто бы был так рад видеть, он с выражением какого-то
неприятного хвастовства оглянулся на офицеров. Оттого ли, что я узнал в нем
человека, которого несколько лет тому назад видал во фраке в гостиной, или
оттого, что при этом воспоминании он вдруг поднялся в своем собственном
мнении, мне показалось, что его лицо и даже движения совершенно изменились:
они выражали теперь бойкий ум, детское самодовольство от сознания этого ума
и какую-то презрительную небрежность, так что, признаюсь, несмотря на жалкое
положение, в котором он находился, мой старый знакомый уже внушал мне не
сострадание, а какое-то несколько неприязненное чувство.
Я живо вспомнил нашу первую встречу. В 48 году я часто в бытность мою в
Москве езжал к Ивашину, с которым мы росли вместе и были старые приятели.
Его жена была приятная хозяйка дома, любезная женщина, что называется, но
она мне никогда не нравилась... В ту зиму, когда я ее знал, она часто
говорила с худо-скрываемой гордостью про своего брата, который недавно
кончил курс и будто бы был одним из самых образованных и любимых молодых
людей в лучшем петербургском свете. Зная по слухам отца Гуськовых, который
был очень богат и занимал значительное место, и зная направление сестры, я
встретился с молодым Гуськовым с предубеждением. Раз, вечером приехав к
Ивашину, я застал у него невысокого, весьма приятного на вид молодого
человека в черном фраке, в белом жилете и галстухе, с которым хозяин забыл
познакомить меня. Молодой человек, повидимому собиравшийся ехать на бал, с
шляпой в руке стоял перед Ивашиным и горячо, но учтиво спорил с ним про
общего нашего знакомого, отличившегося в то время в венгерской кампании. Он
говорил,