ходить взад и вперед по батарее. Гуськов молча пошел со мной рядом,
торопливо и беспокойно поворачиваясь, чтобы не отставать и не опережать
меня.
- Я вам не мешаю? - сказал он кротким, печальным голосом. Сколько я мог
рассмотреть в темноте его лицо, оно мне показалось глубоко задумчивым и
грустным.
- Нисколько, - отвечал я; но так как он не начинал говорить, и я не
знал, что сказать ему, мы довольно долго ходили молча.
Сумерки уже совершенно заменились темнотою ночи, над черным профилем
гор зажглась яркая вечерняя зарница, над головами на светло-синем морозном
небе мерцали мелкие звезды, со всех сторон краснело во мраке пламя дымящихся
костров, вблизи серели палатки, и мрачно чернела насыпь нашей батареи. От
ближайшего костра, около которого, греясь, тихо разговаривали наши денщики,
изредка блестела на батарее медь наших тяжелых орудий, и показывалась фигура
часового в шинели в накидку, мерно двигавшегося вдоль насыпи.
- Вы не можете себе представить, какая отрада для меня говорить с таким
человеком, как вы, - сказал мне Гуськов, хотя он еще ни о чем не говорил со
мной, - это может понять только тот, кто побывал в моем положении.
Я не знал, что отвечать ему, и мы снова молчали, несмотря на то, что
ему, видимо, хотелось высказаться, а мне выслушать его.
- За что вы были... за что вы пострадали? - спросил я его наконец, не
придумав ничего лучше, чтоб начать разговор.
- Разве вы не слышали про эту несчастную историю с Метениным?
- Да, дуэль, кажется; слышал мельком, - отвечал я: - ведь я уже давно
на Кавказе.
- Нет, не дуэль, но эта глупая и ужасная история! Я вам все расскажу,
коли вы не знаете. Это было в тот самый год, когда мы с вами встречались у
сестры, я жил тогда в Петербурге. Надо вам сказать, я имел тогда то, что
называется une position dans le monde,<<4>> и довольно выгодную, ежели не
блестящую. Mon pere me donnait 10 000 par an.<<5>> В 49 году мне обещали
место при посольстве в Турине, дядя мой по матери мог и всегда был готов
очень много для меня сделать.
Дело прошлое теперь, j'etais recu dans la meilleure societe de
Petersbourg, je pouvais pretendre<<6>> на лучшую партию. Учился я, как все
мы учились в школе, так что особенного образования у меня не было; правда, я
читал много после, mais j'avais surtout, знаете, ce jargon du monde,<<7>> и,
как бы то ни было, меня находили почему-то одним из первых молодых людей
Петербурга. Что меня еще больше возвысило в общем мнении - c'est cette
liaison avec m-me D.,<<8>> про которую много говорили в Петербурге, но я был
ужасно молод в то время и мало ценил все эти выгоды. Просто я был молод и
глуп, чего мне еще нужно было? В то время в Петербурге этот Метенин имел
репутацию... - И Гуськов продолжал в этом роде рассказывать мне историю
своего несчастия, которую, как вовсе неинтересную, я пропущу здесь. - Два
месяца я сидел под арестом, - продолжал он, - совершенно один, и чего ни
передумал я в это время. Но знаете, когда все это кончилось, как будто уж
окончательно была разорвана за связь с прошедшим, мне стало легче. Mon pere,
vous en avez entendu parler<<9>> наверно, он человек с характером железным и
с твердыми убеждениями, il m'a desherite<<10>> и прекратил все сношения со
мной. По его убеждениям так надо было сделать, и я нисколько не обвиняю его:
il a ete consequent.<<11>> Зато и я не сделал шагу для того, чтобы он
изменил своему намерению. Сестра была заграницей, m-me D. одна писала ко
мне, когда позволили, и предлагала помощь, но вы понимаете, что я отказался.
Так что у меня не было тех мелочей, которые облегчают немного в этом
положении, знаете: ни книг, ни белья, ни пищи, ничего. Я много, много
передумал в это время, на все стал смотреть другими глазами; например, этот
шум, толки света обо мне в Петербурге не занимали меня, не льстили
нисколько, все это мне казалось смешно.
Я чувствовал, что сам был виноват, неосторожен, молод, я испортил свою
карьеру и только думал о том, как снова поправить ее. И я чувствовал в себе
на это силы и энергию. Из-под ареста, как я вам говорил, меня отослали сюда,
на Кавказ, в N.
полк.
- Я думал, - продолжал он, воодушевляясь более и более, - что здесь, на
Кавказе
- la vie de camp,<<12>> люди простые, честные, с которыми я буду в
сношениях, война, опасности, все это придется к моему настроению духа как
нельзя лучше, что я начну новую жизнь. On me verra au feu<<13>> - полюбят
меня, будут уважать меня не за одно имя, - крест, унтер-офицер, снимут
штраф, и я опять вернусь et, vous savez, avec ce prestige du malheur! Ho
quel desenchantement.<<14>> Вы не можете себе представить, как я ошибся!..
Вы знаете общество офицеров нашего полка? - Он помолчал довольно долго,
ожидая, как мне показалось, что я скажу ему, что знаю, как нехорошо общество
здешних офицеров; но я ничего не отвечал ему. Мне было противно, что он,
потому верно, что я знал по-французски, предполагал, что я должен был быть
возмущен против общества офицеров, которое я, напротив, пробыв долго на
Кавказе, успел оценить вполне и уважал в тысячу раз больше, чем то общество,
из которого вышел господин Гуськов. Я хотел ему сказать это, но его
положение связывало меня.
- В N. полку общество офицеров в тысячу раз хуже здешнего, - продолжал
он. - J'espere que c'est beaucoup dire,<<15>> т.е. вы не можете себе
представить, что это такое! Уже не говорю о юнкерах и солдатах. Это ужас что
такое! Меня приняли сначала хорошо, это совершенная правда, но потом, когда
увидали, что я не могу не презирать их, знаете, в этих незаметных мелких
отношениях, увидали, что я человек совершенно другой, стоящий гораздо выше
их, они озлобились на меня и стали отплачивать мне разными мелкими
унижениями. Ce que j'ai eu a souffrir, vous ne vous faites pas une
idee.<<16>> Потом эти невольные отношения с юнкерами, а главное avec les
petits moyens que j'avais, je manquais de tout,<<17>> y меня было только то,
что сестра мне присылала. Вот вам доказательство, сколько я выстрадал, что я
с моим характером, avec ma fierte, j'ai ecrit a mon pere,<<18>> умолял его
прислать мне хоть что-нибудь. Я понимаю, что прожить пять лет такой жизнью -
можно сделаться таким же, как наш разжалованный Дромов, который пьет с
солдатами и ко всем офицерам пишет записочки, прося ссудить его тремя
рублями, и подписывает tout a vous<<19>> Дромов. Надобно было иметь такой
характер, который я имел, чтобы совершенно не погрязнуть в этом ужасном
положении. - Он долго молча ходил подле меня. - Avez-vous un papiros?<<20>>
- сказал он мне. - Да, так на чем я остановился? Да.
Я не мог этого выдержать, не физически, потому что хотя и плохо,
холодно и голодно было, я жил как солдат, но все-таки и офицеры имели
какое-то уважение ко мне. Какой-то prestige<<21>> оставался на мне и для
них. Они не посылали меня в караулы, на ученье. Я бы этого не вынес. Но
морально страдал я ужасно. И главное, не видел выхода из этого положения. Я
писал дяде, умолял его перевести меня в здешний полк, который по крайней
мере бывает в делах, и думал, что здесь Павел Дмитриевич, qui est le fils de
l'intendant de mon pere,<<22>> все-таки он мог быть мне полезен. Дядя сделал
это для меня, меня перевели. После того полка этот показался для меня
собранием камергеров. Потом Павел Дмитриевич тут, он знал, кто я такой, и
меня приняли прекрасно. По просьбе дяди... Гуськов, vous savez...<<23>> но я
заметил, что с этими людьми, без образования и развития,- - они не могут
уважать человека и оказывать ему признаки уважения, ежели на нем нет этого
ореола богатства, знатности; я замечал, как понемногу, когда увидали, что я
беден, их отношения со мной становились небрежнее, небрежнее и, наконец,
сделались почти презрительные. Это ужасно! но это совершенная правда.
- Здесь я был в делах, дрался, on m'a vu au feu,<<24>> - продолжал он,
- но когда это кончится? Я думаю, никогда!