но оглобли и платок на них были еще видны.
Мухортый по брюхо в снегу, с сбившимися со спины шлеей и веретьем, стоял
весь белый, прижав мертвую голову к закостенелому кадыку; ноздри обмерзли
сосульками, глаза заиндевели и тоже обмерзли точно слезами. Он исхудал в
одну ночь так, что остались на нем только кости да кожа. Василий Андреич
застыл, как мороженая туша, и как были у него расставлены ноги, так,
раскорячившись, его и отвалили с Никиты. Ястребиные выпуклые глаза его
обмерзли, и раскрытый рот его под подстриженными усами был забит снегом.
Никита же был жив, хотя и весь обмороженный. Когда Никиту разбудили, он был
уверен, что теперь он уже умер и что то, что с ним теперь делается,
происходит уже не на этом, а на том свете. Но когда он услыхал кричащих
мужиков, откапывавших его и сваливших с него закоченевшего Василия Андреича,
он сначала удивился, что на том свете так же кричат мужики и такое же тело,
но когда понял, что он еще здесь, на этом свете, он скорее огорчился этим,
чем обрадовался, особенно когда почувствовал, что у него пальцы на обеих
ногах отморожены.
Пролежал Никита в больнице два месяца. Три пальца ему отняли, а
остальные зажили, так что он мог работать, и еще двадцать лет продолжал жить
- сначала в работниках, а потом, под старость, в караульщиках. Помер он
только в нынешнем году дома, как желал, под святыми и с зажженной восковой
свечкой в руках. Перед смертью он просил прощенья у своей старухи и простил
ее за бондаря; простился и с малым и с внучатами и умер, истинно радуясь
тому, что избавляет своей смертью сына и сноху от обузы лишнего хлеба и сам
уже по-настоящему переходит из этой наскучившей ему жизни в ту иную жизнь,
которая с каждым годом и часом становилась ему все понятнее и заманчивее.
Лучше или хуже ему там, где он, после этой настоящей смерти, проснулся?
разочаровался ли он или нашел там то самое, что ожидал? - мы все скоро
узнаем.