который тотчас же закрыл ему ухо и
лицо.
С полчаса они ехали молча. Ветер продувал Никите бок и руку, где шуба
была прорвана.
Он пожимался и дышал в воротник, закрывавший ему рот, и ему всему было
не холодно.
- Что, как думаешь, на Карамышево поедем али прямо? - спросил Василий
Андреич.
На Карамышево езда была по более бойкой дороге, уставленной хорошими
вешками в два ряда, но - дальше. Прямо было ближе, но дорога была мало
езжена и вешек не было или были плохенькие, занесенные.
Никита подумал немного.
- На Карамышево хоть и подальше, да ездовитее, - проговорил он.
- Да ведь прямо только лощинку проехать не сбиться, а там лесом хорошо,
- сказал Василий Андреич, которому хотелось ехать прямо.
- Воля ваша, - сказал Никита и опять пустил воротник.
Василий Андреич так и сделал и, отъехав с полверсты, у высокой,
мотавшейся от ветра дубовой ветки с сухими, кое-где державшимися на ней
листьями, свернул влево.
Ветер с поворота стал им почти встречный. И сверху пошел снежок.
Василий Андреич правил, надувал щеки и пускал дух себе снизу в усы. Никита
дремал.
Они молча проехали так минут десять. Вдруг Василий Андреич заговорил
что-то.
- Чаго? - спросил Никита, открывая глаза.
Василий Андреич не отвечал и изгибался, оглядываясь назад и вперед
перед лошадью. Лошадь, закурчавившаяся от пота в пахах и на шее, шла шагом.
- Чаго ты, говорю? - повторил Никита.
- Чаго, чаго! - передразнил его Василий Андреич сердито. - Вешек не
видать! Должно, сбились!
- Так стой же, я дорогу погляжу, - сказал Никита и, легко соскочив с
саней и достав кнут из-под соломы, пошел влево и с той стороны, с которой
сидел.
Снег в этом году был неглубокий, так что везде была дорога, но все-таки
кое-где он был по колено и засыпался Никите в сапог. Никита ходил, щупал
ногами и кнутом, но дороги нигде не было.
- Ну что? - сказал Василий Андреич, когда Никита подошел опять к саням.
- С этой стороны нету дороги. Надо в ту сторону пойти походить.
- Вон что-то впереди чернеет, ты туда дойди погляди, - сказал Василий
Андреич.
Никита пошел и туда, подошел к тому, что чернелось, - это чернелась
земля, насылавшаяся с оголенных озимей сверх снега и окрасившая снег черным.
Походив и справа, Никита вернулся к саням, обил с себя снег, вытряхнул его
из сапога и сел в сани.
- Вправо ехать надо, - сказал он решительно. - Ветер мне в левый бок
был, а теперь прямо в морду. Пошел вправо! - решительно сказал он.
Василий Андреич послушал его и взял вправо. Но дороги все не было. Они
проехали так несколько времени. Ветер не уменьшался, и пошел снежок.
- А мы, Василий Андреич, видно, вовсе сбились, - вдруг сказал как будто
с удовольствием Никита. - Это что? - сказал он, указывая на черную
картофельную ботву, торчавшую из-под снега.
Василий Андреич остановил уже вспотевшую и тяжело водившую крутыми
боками лошадь.
- А что? - спросил он.
- А то, что мы на захаровском поле. Вон куда заехали!
- Вре? - откликнулся Василий Андреич.
- Не вру я, Василий Андреич, а вправду говорю, - сказал Никита, - и по
саням слышно - по картофелищу едем; а вон и кучи, - ботву свозили.
Захаровское заводское поле.
- Вишь ты, куда сбились! - сказал Василий Андреич. - Как же быть-то?
- А надо прямо брать, вот и все, куда-нибудь да выедем, - сказал
Никита. - Не в Захаровку, так на барский хутор выедем.
Василий Андреич послушался и пустил лошадь, как велел Никита. Они ехали
так довольно долго. Иногда они выезжали на оголенные зеленя, и сани гремели
по колчам мерзлой земли. Иногда выезжали на жнивье, то на озимое, то на
яровое, по которым из-под снега виднелись мотавшиеся от ветра полыни и
соломины; иногда въезжали в глубокий и везде одинаково белый ровный снег,
сверху которого уже ничего не было видно.
Снег шел сверху и иногда поднимался снизу. Лошадь, очевидно, уморилась,
вся закурчавилась и заиндевела от пота и шла шагом. Вдруг она оборвалась и
села в водомоину или в канаву. Василий Андреич хотел остановить, но Никита
закричал на него:
- Чего держать! Заехали - выезжать надо. Но, миленький! но! но, родной!
- закричал он веселым голосом на лошадь, выскакивая из саней и сам увязая в
канаве.
Лошадь рванулась и тотчас же выбралась на мерзлую насыпь. Очевидно, это
была копаная канава.
- Где ж это мы? - сказал Василий Андреич.
- А вот узнаем! - отвечал Никита. - Трогай знай, куда-нибудь выедем.
- А ведь это, должно, Горячкинский лес? - сказал Василий Андреич,
указывая на что-то черное, показавшееся из-за снега впереди их.
- Вот подъедем, увидим, какой такой лес, - сказал Никита.
Никита видел, что со стороны черневшегося чего-то неслись сухие
продолговатые листья лозины, и потому знал, что это не лес, а жилье, но не
хотел говорить. И действительно, не проехали они еще и десяти саженей после
канавы, как перед ними зачернелись, очевидно, деревья, и послышался какой-то
новый унылый звук. Никита угадал верно: это был не лес, а ряд высоких лозин,
с кое-где трепавшимися еще на них листьями. Лозины, очевидно, были обсажены
по канаве гумна. Подъехав к уныло гудевшим на ветру лозинам, лошадь вдруг
поднялась передними ногами выше саней, выбралась и задними на возвышенье,
повернула влево и перестала утопать в снегу по колена. Это была дорога.
- Вот и приехали, - сказал Никита, - а незнамо куда.
Лошадь, не сбиваясь, пошла по занесенной дороге, и не проехали они по
ней сорока саженей, как зачернелась прямая полоса плетня риги под толсто
засыпанной снегом крышей, с которой не переставая сыпался снег. Миновав
ригу, дорога повернула по ветру, и они въехали в сугроб. Но впереди виднелся
проулок между двумя домами, так что, очевидно, сугроб надуло на дороге, и
ладо было переехать его. И действительно, переехав сугроб, они въехали в
улицу. У крайнего двора на веревке отчаянно трепалось от ветра развешанное
замерзшее белье: рубахи, одна красная, одна белая, портки, онучи и юбка.
Белая рубаха особенно отчаянно рвалась, махая своими рукавами.
- Вишь, баба ленивая, а либо умираеть, белье к празднику не собрала, -
сказал Никита, глядя на мотавшиеся рубахи.


    III



В начале улицы еще было ветрено, и дорога была заметена, но в середине
деревни стало тихо, тепло и весело. У одного двора лаяла собака, у другого
баба, закрывшись с головой поддевкой, прибежала откуда-то и зашла в дверь
избы, остановившись на пороге, чтобы поглядеть на проезжающих. Из середины
деревни слышались песни девок.
В деревне, казалось, и ветра, и снега, и мороза было меньше.
- А ведь это Гришкино, - сказал Василий Андреич.
- Оно и есть, - отвечал Никита.
И действительно, это было Гришкино. Выходило так, что они сбились влево
и проехали верст восемь не совсем в том направлении, которое им нужно было,
но все-таки подвинулись к месту своего назначения. До Горячкина от Гришкина
было верст пять.
В середине деревни они наткнулись на высокого человека, шедшего
посредине улицы.
- Кто едет? - крикнул этот человек, останавливая лошадь, и, тотчас же
узнав Василия Андреича, схватился за оглоблю и, перебирая по ней руками,
дошел до саней и сел на облучок.
Это был знакомый Василию Андреичу мужик Исай, известный в округе за
первого конокрада.
- А! Василий Андреич! Куда же это вас бог несет? - сказал Исай, обдавая
Никиту запахом выпитой водки.
- Да мы в Горячкино было.
- Вона куда заехали! Вам бы на Малахово надо.
- Мало что надо, да не потрафили, - сказал Василий Андреич,
останавливая лошадь.
- Лошадка-то добрая, - сказал Исай, оглядывая лошадь и затягивая ей
привычным движением по самую репицу ослабший узел завязанного густого
хвоста.
- Что же, ночевать, что ли?
- Не, брат, обязательно ехать надо.
- Нужно, видно. А это чей? A! Никита Степаныч!
- А то кто же? - отвечал Никита. - А вот как бы, душа милая, нам тут не
сбиться опять.
- Где же тут сбиться! Поворачивай назад, по улице прямо, а там, как
выедешь, все прямо. Влево не бери. Выедешь на большак, а тогда - вправо.
- Поворот-то с большака где? По летнему или по зимнему? - спросил
Никита.
- По зимнему. Сейчас, как выедешь,