Ягоды

Стояли жаркие, безветренные июньские дни. Лист в лесу сочен, густ и
зелен, только кое-где срываются пожелтевшие березовые и липовые листы. Кусты
шиповника осыпаны душистыми цветами, в лесных лугах сплошной медовый клевер,
рожь густая, рослая, темнеет и волнуется, до половины налилась, в низах
перекликаются коростели, в овсах и ржах то хрипят, то щелкают перепела,
соловей в лесу только изредка сделает колено и замолкнет, сухой жар печет.
По дорогам лежит неподвижно на палец сухая пыль и поднимается густым
облаком, уносимым то вправо, то влево случайным слабым дуновением.
Крестьяне доделывают постройки, возят навоз, скотина голодает на
высохшем пару, ожидая отавы. Коровы и телята зыкаются с поднятыми крючковато
хвостами, бегают от пастухов со стойла. Ребята стерегут лошадей по дорогам и
обрезам. Бабы таскают из леса мешки травы, девки и девочки вперегонку друг с
другом ползают между кустов по срубленному лесу, собирают ягоды и носят
продавать дачникам.
Дачники в разукрашенных, архитектурно вычурных домиках, лениво гуляют
под зонтиками, в легких, чистых, дорогих одеждах по усыпанным песком
дорожкам или сидят в тени дерев, беседок, у крашеных столиков и, томясь от
жары, пьют чай или прохладительные напитки.
У великолепной дачи Николая Семеныча, с башней, верандой, балкончиком,
галереями - все свеженькое, новенькое, чистенькое - стоит ямская с бубенцами
тройка в коляске, привезшая из города за пятнадцать "взад-назад", как
говорит ямщик, петербургского барина.
Барин этот - известный либеральный деятель, участвовавший во всех
комитетах, комиссиях, подношениях, хитро составленных, как будто
верноподданнических, а в сущности самых либеральных адресов. Он приехал из
города, в котором он, как всегда, страшно занятой человек, пробудет только
сутки, к своему другу, товарищу детства и почти единомышленнику.
Они немного только расходятся в способах применения конституционных
начал. Петербуржец - больше европеец, с маленьким пристрастием даже к
социализму, получает очень большое жалованье по местам, которые он занимает.
Николай же Семеныч - чисто русский человек, православный, с оттенком
славянофильства, владеет многими тысячами десятин земли.
Они пообедали в саду обедом из пяти кушаний, но от жару почти ничего не
ели, так что труды сорокарублевого повара и его помощников, особенно усердно
работавших для гостя, пропали почти даром. Покушали только ботвинью ледяную
с свежей белорыбицей и разноцветное мороженое в красивой форме и
разукрашенное разными сахарными волосами и бисквитами. Обедали гость,
либеральный врач, учитель детей - студент, отчаянный социал-демократ,
революционер, которого Николай Семеныч умел держать в узде, Мари - жена
Николая Семеныча, и трое детей, из которых меньшой только приходил к
пирожному.
Обед был немножко натянут, потому что Мари, сама очень нервная женщина,
была озабочена расстройством желудка Гоги, - так (как и водится у порядочных
людей) назывался меньшой мальчик Николай, - и еще оттого, что, как только
начинался политический разговор между гостем и Николаем Семенычем, отчаянный
студент, желая показать, что он ни перед кем не стесняется высказывать свои
убеждения, врывался в разговор, и гость замолкал, Николай же Семеныч утишал
революционера.
Обедали в семь часов. После обеда приятели сидели на веранде,
прохлаждаясь холодным нарзаном с легким белым пивом, и беседовали.
Разногласие их прежде всего выразилось в вопросе о том, какие должны
быть выборы, двухстепенные или одностепенные, и они горячо начали было
спорить, когда их позвали к чаю в защищенную сетками от мух столовую. За
чаем шел общий разговор с Мари, которую разговор этот не мог занимать, так
как она вся была поглощена мыслью о признаках расстройства желудка Гоги.
Разговор шел о живописи, и Мари доказывала, что в декадентской живописи есть
un je ne sais quoi [нечто (фр.)], которое нельзя отрицать. Она в эту минуту
вовсе не думала о декадентской живописи, но говорила то, что говорила много
раз. Гостю уже совсем это было не нужно, но он слыхал, что говорят против
декадентства, и говорил все это так похоже, что никто бы не догадался о том,
что ему не было никакого дела до декадентства или недекадентства. Николай же
Семеныч, глядя на жену, чувствовал, что она чем-то недовольна и что будет,
пожалуй, какая-нибудь неприятность - кроме того, ему очень скучно было
слушать то, что она говорила и что он слышал, ему казалось, больше чем сто
раз.
Зажгли дорогие бронзовые лампы и фонари на дворе, детей уложили спать,
подвергнув больного Гогу лечебным операциям.
Гость с Николаем Семенычем и доктором вышли на веранду. Лакей подал
свечи с колпаками и еще нарзану, и начался около двенадцати часов уж
настоящий, оживленный разговор о том, какие должны были быть приняты
государственные меры в настоящее, важное для России время. Оба не переставая
курили, разговаривая.
Снаружи, за воротами дачи побрякивали бубенчиками ямщицкие лошади,
стоявшие без корма, и то зевал, то храпел тоже без корма сидевший в коляске
старик ямщик, двадцать лет живший у одного хозяина и все свое жалованье, за
исключением рублей трех или пяти, которые он пропивал, отсылавший домой
брату. Когда уж с разных дач стали перекликаться петухи, и особенно один
громкий, тонкий в соседней даче, ямщик усомнился, не забыли ли его, сошел с
коляски и вошел в дачу. Он видел, что его седок сидел и пил что-то и в
промежутках громко говорил. Он забоялся и пошел отыскивать лакея. Лакей в
ливрейном пиджачке сидя спал в передней. Ямщик разбудил его. Лакей, бывший
дворовый, кормивший своей службой (служба была выгодная - пятнадцать рублей
жалованья и от господ на чай в год рублей иногда до ста) свою большую семью
- пять девок и два мальчика, вскочил и, оправившись и отряхнувшись, пошел к
господам сказать, что ямщик беспокоится, просит отпустить.
Когда лакей вошел, спор был в самом разгаре. Подошедший к ним доктор
участвовал в нем.
- Не могу я допустить, - говорил гость, - чтобы русский народ должен бы
был идти по каким-то иным путям развития. Прежде всего нужна свобода -
свобода политическая - та свобода - как это всем известно, наибольшая
свобода - при соблюдении наибольших прав других людей.
Гость чувствовал, что он запутался и что-то не так говорит, но в
горячке спора он не мог хорошенько вспомнить, как надо говорить.
- Это так, - отвечал Николай Семеныч, не слушая гостя и только желая
высказать свою мысль, которая ему особенно нравилась. - Это так, но
достигается это другим путем - не большинством голосов, а всеобщим
согласием. Посмотрите на решения мира.
- Ах, этот мир.
- Нельзя отрицать, - сказал доктор, - что у славянских пародов есть
свой особенный взгляд. Например, польское право veto. Я не утверждаю, чтобы
это было лучше.
- Позвольте, я доскажу всю мою мысль, - начал Николай Семеныч. -
Русский народ имеет особенные свойства. Свойства эти...
Но пришедший с заспанными глазами в своей ливрее Иван прервал его:
- Ямщик беспокоится...
- Скажите ему (петербургский гость всем лакеям говорил "вы" и гордился
этим), что я поеду скоро. И за лишнее заплачу.
- Слушаю-с.
Иван ушел, и Николай Семеныч мог досказать всю свою мысль. Но я гость и
доктор слышали ее двадцать раз (или, по крайней мере, им так казалось) и
стали опровергать ее, особенно гость, примерами истории. Он отлично знал
историю.
Доктор был на стороне гостя и любовался его эрудицией и был рад случаю
знакомства с ним.
Разговор так затянулся, что стало светло за лесом на другой стороне
дороги и соловей проснулся, но собеседники все курили и разговаривали,
разговаривали и курили.
Может быть, разговор продолжался бы еще, но из двери вышла горничная.
Горничная эта была сирота, которая, чтобы кормиться, должна была
поступить в услужение. Сначала она жила у купцов, где приказчик соблазнил ее
и она родила. Ребенок ее умер, она поступила к чиновнику, где сын гимназист
не давал ей покоя, потом поступила помощницей горничной к Николаю Семенычу и
считала себя счастливой, что ее не преследовали более своей похотью господа
и платили исправно жалованье. Она вошла доложить,