- Зажило, да пулька все тут. Вот пощупай. - И он, заворотив рубаху,
показал свою здоровенную спину, на которой около кости каталась пулька.
- Вишь ты, так и катается,- говорил он, видимо утешаясь этою пулькой,
как игрушкой. - Вот к заду перекатилась.
- Что, будет ли жив Лукашка? - спросил Оленин.
- А бог его знает! Дохтура нет. Поехали.
- Откуда же привезут, из Грозной? - спросил Оленин.
- Не, отец мой, ваших-то русских я бы давно перевешал, кабы царь был.
Только резать и умеют. Так-то нашего казака Баклашева не-человеком сделали,
ногу отрезали. Стало, дураки. На что теперь Баклашев годится? Нет, отец мой,
в горах дохтура есть настоящие. Так-то Гирчика, няню моего, в походе ранили
в это место, в грудь, так дохтура ваши отказались, а из гор приехал Саиб,
вылечил. Травы, отец мой, знают.
- Ну, полно вздор говорить,- сказал Оленин. - Я лучше из штаба лекаря
пришлю.
- Вздор! - передразнил старик. - Дурак, дурак! Вздор! Лекаря пришлю! Да
кабы ваши лечили, так казаки и чеченцы к вам бы лечиться ездили, а то ваши
офицеры да полковники из гор дохтуров выписывают. У вас фальчь, одна все
фальчь.
Оленин не стал отвечать. Он слишком был согласен, что все было фальчь в
том мире, в котором он жил и в который возвращался.
- Что ж Лукашка? Ты был у него? - спросил он.
- Да лежит, как мертвый. Не ест, не пьет, только водку и принимает
душа. Ну, водку пьет,- ничего. А то жаль малого. Хорош малый был, джигит,
как я. Так-то я умирал раз: уж выли старухи, выли. Жар в голове стоял. Под
святые меня сперли. Так-то лежу, а надо мной на печке всє такие, вот такие
маленькие барабанщики всє, да так-то отжаривают зорю. Крикну на них, они еще
пуще отдирают. (Старик засмеялся.) Привели ко мне бабы уставщика, хоронить
меня хотели; бают: он мирщился, с бабами гулял, души губил, скоромился, в
балалайку играл. Покайся, говорят. Я и стал каяться. Грешен, говорю. Что ни
скажет поп, а я говорю все: грешен. Он про балалайку спрашивать и стал. И в
том грешен, говорю. Где ж она, проклятая, говорит, у тебя? Ты покажь да ее
разбей. А я говорю: у меня и нет ее. А сам ее в избушке в сеть запрятал;
знаю, что не найдут. Так и бросили меня. Так отдох же. Как пошел в балалайку
чесать... Так что бишь я говорил,- продолжал он,- ты меня слушай, от
народа-то подальше ходи, а то так дурно убьют. Я тебя жалею, право. Ты
пьяница, я тебя люблю. А то ваша братья всє на бугры ездить любят. Так-то у
нас один жил, из России приехал, все на бугор ездил, как-то чудно холком
бугор называл. Как завидит бугорок, так и поскачет. Поскакал так-то раз.
Выскакал и рад. А чеченец его стрелил, да и убил. Эх, ловко с подсошек
стреляют чеченцы! Ловчей меня есть. Не люблю, как так дурно убьют. Смотрю я,
бывало, на солдат на ваших, дивлюся. То-то глупость! Идут, сердечные, все в
куче да еще красные воротники нашьют. Тут как не попасть! Убьют одного,
упадет, поволокут сердечного, другой пойдет. То-то глупость! - повторил
старик, покачивая головой. - Что бы в стороны разойтись да по одному. Так
честно и иди. Ведь он тебя не уцелит. Так-то ты делай.
- Ну, спасибо! Прощай, дядя! Бог даст, увидимся,- сказал Оленин,
вставая и направляясь к сеням. Старик сидел на полу и не вставал.
- Так разве прощаются? Дурак! дурак! - заговорил он. - Эхма, какой
народ стал! Компанию водили, водили год целый: прощай, да и ушел. Ведь я
тебя люблю, я тебя как жалею! Такой ты горький, все один, все один.
Нелюбимый ты какой-то! Другой раз не сплю, подумаю о тебе, так-то жалею. Как
песня поется:
Мудрено, родимый братец,
На чужой сторонке жить!
Так-то и ты.
- Ну, прощай,- сказал опять Оленин.
Старик встал и подал ему руку; он пожал ее и хотел идти.
- Мурло-то, мурло-то давай сюда.
Старик взял его обеими толстыми руками за голову, поцеловал три раза
мокрыми усами и губами и заплакал.
- Я тебя люблю, прощай!
Оленин сел в телегу.
- Что ж, так и уезжаешь? Хоть подари что на память, отец мой. Флинту-то
подари. Купы тебе две,- говорил старик, всхлипывая от искренних слез.
Оленин достал ружье и отдал ему.
- Что передавали этому старику! - ворчал Ванюша. - Все мало! Попрошайка
старый. Все необстоятельный народ,- проговорил он, увертываясь в пальто и
усаживаясь на передке.
- Молчи, швинья! - крикнул старик, смеясь. - Вишь, скупой!
Марьяна вышла из клети, равнодушно взглянула на тройку и, поклонившись,
прошла в хату.
- Ла филь! [Девушка! (франц. la fille)] - сказал Ванюша, подмигнув и
глупо захохотав.
- Пошел! - сердито крикнул Оленин.
- Прощай, отец! Прощай! Буду помнить тебя! - кричал Ерошка.
Оленин оглянулся. Дядя Ерошка разговаривал с Марьянкой, видимо, о своих
делах, и ни старик, ни девка не смотрели на него.