Смерть Ивана Ильича

I


В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по
делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек,
и зашел разговор о знаменитом красовском деле. Федор Васильевич
разгорячился, доказывая неподсудность, Иван Егорович стоял на своем, Петр же
Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и
просматривал только что поданные "Ведомости".
- Господа! - сказал он, - Иван Ильич-то умер.
- Неужели?
- Вот, читайте, - сказал он Федору Васильевичу, подавая ему свежий,
пахучий еще номер.
В черном ободке было напечатано: "Прасковья Федоровна Головина с
душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине возлюбленного
супруга своего, <1> члена Судебной палаты, Ивана Ильича Головина,
последовавшей 4-го февраля сего 1882 года. Вынос тела в пятницу, в час
пополудни".
Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его. Он болел
ужи несколько недель; говорили, что болезнь его неизлечима. Место оставалось
за ним, но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может
быть назначен на его место, на место же Алексеева - или Винников, или
Штабель. Так что, услыхав о смерти Ивана Ильича, первая мысль каждого из
господ, собравшихся в кабинете, была и том, какое значение может иметь эта
смерть на перемещения или повышения самих членов или их знакомых.
"Теперь, наверно, получу место Штабеля или Винникова, - подумал Федор
Васильевич. - Мне это и давно обещано, а это повышение составляет для меня
восемьсот рублей прибавки, кроме канцелярии".
"Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, - подумал
Петр Иванович. - Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет говорить, что
я никогда ничего не сделал для ее родных".
- Я так и думал, что ему не подняться, - вслух сказал Петр Иванович. -
Жалко.
- Да что у него, собственно, было?
- Доктора не могли определить. То есть определяли, но различно. Когда я
видел его последний раз, мне казалось, что он поправится.
- А я так и не был у него с самых праздников. Все собирался.
- Что, у него было состояние?
- Кажется, что-то очень небольшое у жены. Но что-то ничтожное.
- Да, надо будет поехать. Ужасно далеко жили они.
- То есть от вас далеко. От вас вс- далеко.
- Вот, не может мне простить, что я живу за рекой, - улыбаясь на
Шебека, сказал Петр Иванович. И заговорили о дальности городских расстояний,
и пошли в заседание.
Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и
возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый
факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда,
чувство радости о том, что умер он, а не я.
"Каково, умер; а я вот нет", - подумал или почувствовал каждый. Близкие
же знакомые, так называемые друзья Ивана Ильича, при этом подумали невольно
и о том, что теперь им надобно исполнить очень скучные обязанности приличия
и поехать на панихиду и к вдове с визитом соболезнования.
Ближе всех были Федор Васильевич и Петр Иванович.
Петр Иванович был товарищем по училищу правоведения и считал себя
обязанным Иваном Ильичом.
Передав за обедом жене известие о смерти Ивана Ильича и соображения о
возможности перевода шурина в их округ, Петр Иванович, не ложась отдыхать,
надел фрак и поехал к Ивану Ильичу.
У подъезда квартиры Ивана Ильича стояла карета и два извозчика. Внизу,
в передней у вешалки прислонена была к стене глазетовая крышка гроба с
кисточками и начищенным порошком галуном. Две дамы в черном снимали шубки.
Одна, сестра Ивана Ильича, знакомая, другая - незнакомая дама. Товарищ Петра
Ивановича, Шварц, сходил сверху и, с верхней ступени увидав, входившего,
остановился и подмигнул ему, как бы говоря: "Глупо распорядился Иван Ильич:
то ли дело мы с вами".
Лицо Шварца с английскими бакенбардами и вся худая фигура во фраке
имела, как всегда, изящную торжественность, и эта торжественность, всегда
противоречащая характеру игривости Шварца, здесь имела особенную соль. Так
подумал Петр Иванович.
Петр Иванович пропустил вперед себя дам и медленно пошел за ними на
лестницу. Шварц не стал сходить, а остановился наверху. Петр Иванович понял
зачем: он, очевидно хотел сговориться, где повинтить нынче. Дамы прошли на
лестницу к вдове, а Шварц, с серьезно сложенными, крепкими губами и игривым
взглядом, движением бровей Показал Петру Ивановичу направо, в комнату
мертвеца.
Петр Иванович вошел, как всегда это бывает, с недоумением о том, что
ему там надо будет делать. Одно он знал, что креститься в этих случаях
никогда не мешает. Насчет того, что нужно ли при этом и кланяться, он не
совсем был уверен и потому выбрал среднее: войдя в комнату, он стал
креститься и немножко как будто кланяться. Насколько ему позволяли движения
рук и головы, он вместе с тем оглядывал комнату. Два молодые человека, один
гимназист, кажется, племянники, крестясь, выходили из комнаты. Старушка
стояла неподвижно. И дама с странно поднятыми бровями что-то ей говорила
шепотом. Дьячок в сюртуке, бодрый, решительный, читал что-то громко с
выражением, исключающим всякое противоречие; буфетный мужик Герасим, пройдя
перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это,
Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа. В
последнее свое посещение Ивана Ильича Петр Иванович видел этого мужика в
кабине-, те; он исполнял должность сиделки, и Иван Ильич особенно любил его.
Петр Иванович все крестился и слегка кланялся по серединному направлению
между гробом, дьячком и образами на столе в углу. Потом, когда это движение
крещения рукою показалось ему уже слишком продолжительно, он приостановился
и стал разглядывать мертвеца.
Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело,
по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда
согнувшеюся головой на подушке, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы,
свой желтый восковой лоб с взлизами на ввалившихся висках и торчащий нос,
как бы надавивший на верхнюю губу. Он очень переменился, еще похудел с тех
пор, как Петр Иванович не видал его, но, как у всех мертвецов, лицо его было
красивее, главное - значительнее, чем оно было у живого. На лице было
выражение того, что то, что нужно было сделать, сделано, и сделано
правильно. Кроме того, в этом выражении был еще упрек или напоминание живым.
Напоминание это показалось Петру Ивановичу неуместным или, по крайней мере,
до него не касающимся. Что-то ему стало неприятно, и потому Петр Иванович
еще раз поспешно перекрестился и, как ему показалось, слишком поспешно,
несообразно с приличиями, повернулся и пошел к двери. Шварц ждал его в
проходной комнате, расставив Широко ноги и играя обеими руками за спиной
своим цилиндром. Один взгляд на игривую, чистоплотную и элегантную фигуру
Шварца освежил Петра Ивановича. Петр Иванович понял, что он, Шварц, стоит
выше этого и не поддается удручающим впечатлениям. Один вид его говорил:
инцидент панихиды Ивана Ильича никак не может служить достаточным поводом
для признания порядка заседания нарушенным, то есть что ничто не может
помешать нынче же вечером щелкануть, распечатывая ее, колодой карт, в то
время как лакей будет расставлять четыре необожженные свечи; вообще нет
основания предполагать, чтобы инцидент этот мог помешать нам провести
приятно и сегодняшний вечер. Он и сказал это шепотом проходившему Петру
Ивановичу, предлагая соединиться на партию у Федора Васильевича. Но, видно,
Петру Ивановичу была не судьба винтить нынче вечером. Прасковья Федоровна,
невысокая, жирная женщина, несмотря на все старания устроить противное,
все-таки расширявшаяся от плеч книзу, вся в черном, с покрытой кружевом
головой и с такими же странно поднятыми бровями, как и та дама, стоявшая
против г роба, вышла из своих покоев с другими дамами и, проводив их в дверь
мертвеца, сказала:
- Сейчас будет панихида; пройдите.
Шварц, неопределенно поклонившись, остановился, очевидно, не принимая и
не отклоняя этого предложения. Прасковья Федоровна, узнав Петра Ивановича,
вздохнула, подошла к нему вплоть,