Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я
издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших
маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то,
что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и
стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и
невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной - все мне
знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже
оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я
забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое
отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,- но я заметил,
как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и
жалко, и совестно, а главное - смешно было на меня. Им смешно было на мою
топкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои
длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой
привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все
отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал
далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.
Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию,
теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая
такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще
какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак
еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался
над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я
задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости
ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той
странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы
называем людьми,- теми свойствами, из которых вытекала особенность моего
положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой
особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне
по следующему случаю.
Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не
поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В
этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать
самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой
день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, и
заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении
длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он
сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он
кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня
сапогом по животу.
- Кабы не этот коростовый,- сказал он,- ничего бы не было.
- А что? - спросил другой конюх.
- Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза
в день наведывает.
- Разве отдали ему пегого-то? -спросил другой.
- Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом
помори - ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,-
говорит,- и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста,
видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину
исполосовал, видно, христианской души нет.
То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,- по
для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его
жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между
мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда.
Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял,
что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что
меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне,
живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух,
моя вода.
Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об
этом и только долго после самых разнообразных отношений с людьми понял,
наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам.
Значение их такое: люди руководятся в жизни по делами, а словами. Они любят
не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность
говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова,
считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они
говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и
про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один
говорил - мое. И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной
между ними игре говорит мое, тот считается у них счастливейшим. Для чего это
так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это
какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.
Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не
ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они,
а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они - те, которые
называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди.
Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только
относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания,
как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом
собственности. Человек говорит: "дом мой", и никогда не живет в нем, а
только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: "моя лавка".
"Моя лавка сукон", например,- и не имеет одежды из лучшего сукна, которое
есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не
видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других
людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к
этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин
называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими
мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они
считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими. Я
убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас.
И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по
одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше,
чем люди: деятельность людей - по крайней мере, тех, с которыми я был в
сношениях, руководима словами, наша же - делом. И вот это право говорить обо
мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно
поразило меня и вместо с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях
моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери,
заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я
есмь.
Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили
себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему
живому, а что я принадлежал конюшему.
Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много.
Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще
гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему
году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему
принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства
или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками,
заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали
его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою
охоту и любовь к труду.
Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и
я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие
успеха, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход.
Но странное дело,- именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а
конюшего,