дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в
своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая
приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими
цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно
тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо
выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в Цветах, стояло
фортепьяно incruste [с инкрустацией (франц.).]. От всего веяло новизной,
роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный
отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.
Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые
никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты
актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой
гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.
Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий,
толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень
красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.
На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не
посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником
коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный
китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не
сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на
каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.
Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался
еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни,
дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет
десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить.
Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не
бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же
всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали
бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем,
что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он
долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно
только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного
его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо,
понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого
предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья
молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное
прошедшее, болезненно завидовать.
- Что, вам ничего сигары, Мари? - сказал он, обращаясь к даме тем
особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном - вежливым,
приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет,
с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее,
напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни
за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с
такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы,
ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой
известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он
обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он
разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он
никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о
ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди,
а он был порядочный человек, хотя и упавший.
Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.
- Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.
Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно
оскорбление и стыд.
- Спасибо. - Он достал сигарочницу. - Попробуй моих.
Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:
- Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг
меня.
И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ
ей нетвердо. Двух зубов у него не было.
- Нет, ты возьми эту,- продолжал нечуткий хозяин.- Другие, те послабее.
Фриц, bringen Sie noch eine, Kasten,- сказал он,- dort zwei [принесите еще
один ящик, там два (нем.).].
Немец-лакей принес другой ящик.
- Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,-
продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться
своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил
продолжать начатый разговор.
- Так во сколько тебе пришелся Атласный? - сказал он.
- Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я
обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!
- Едут? - спросил Серпуховской.
- Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в
Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а
то бы за флагом оставил.
- Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,- сказал
Серпуховской.
- Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи.
Ласковую - две тысячи.
И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что
Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.
- Будете еще чай пить? - спросила она.
- Не буду,- сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин
остановил ее, обнял и поцеловал.
Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них,
ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до
портьеры - лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем
лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.



    ГЛАВА XI



Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.
- Да, ты говорил, у Воейкова купил,- сказал Серпуховской, как будто
небрежно.
- Да - Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого
купить. Да дрянь осталась.
- Он прогорел,- сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся
кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И
что если говорить про кого "прогорел", то уж, верно, про него говорят это.
Он замолчал.
Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться
перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает
себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они
старались подбодрять себя сигарами. "Что ж, когда выпить?" - думал
Серпуховской. "Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь",- думал
хозяин.
- Так как же ты долго здесь пробудешь? - сказал Серпуховской.
- Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?
Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный
свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино
необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели,
еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и
стал говорить, не робея.
Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица,
француженка.
- Ну что ж, ты оставил Матье? - спросил хозяин. Это была содержанка,
которая разорила Серпуховского.
- Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни!
Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В
Москве не могу. Ах, что говорить.
Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про
себя - хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя - про свое
блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы
рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого
не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.
- Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... - начал было он. Но
Серпуховской перебил его.
- Было время, могу сказать,- начал он,- что я любил и умел пожить. Ты
вот говоришь про езду, ну скажи,