если бы не
находил поддержки в этой вере. И потому он стоял неподвижно, прямо, усердно
кланялся и крестился, старался умилиться, когда пели "Иже херувимы", а когда
стали причащать детей, вышел вперед и собственноручно поднял мальчика,
которого причащали, и подержал его.
Большинство же арестантов, за исключением немногих из них, ясно
видевших весь обман, который производился над людьми этой веры, и в душе
смеявшихся над нею, большинство верило, что в этих золоченых иконах, свечах,
чашах, ризах, крестах, повторениях непонятных слов "Иисусе сладчайший" и
"позлилось" заключается таинственная сила, посредством которой можно
приобресть большие удобства в этой и в будущей жизни. Хотя большинство из
них, проделав несколько опытов приобретения удобств в этой жизни посредством
молитв, молебнов, свечей, и не получило их, - молитвы их остались
неисполненными, - каждый был твердо уверен, что эта неудача случайная и что
это учреждение, одобряемое учеными людьми и митрополитами, есть все-таки
учреждение очень важное и которое необходимо если не для этой, то для
будущей жизни.
Так же верила и Маслова. Она, как и другие, испытывала во время
богослужения смешанное чувство благоговения и скуки. Она стояла сначала в
середине толпы за перегородкой и не могла видеть никого, кроме своих
товарок; когда же причастницы двинулись вперед и она выдвинулась вместе с
Федосьей, она увидала смотрителя, а за смотрителем и между надзирателями
мужичка с светло-белой бородкой и русыми волосами - Федосьиного мужа,
который остановившимися глазами глядел на жену. Маслова во время акафиста
занялась рассматриванием его и перешептыванием с Федосьей и крестилась и
кланялась, только когда все это делали.

Источник: http://tekstshare.da.ru


    ВЛАДИМИР ТОЛСТОЙ:
    "ЛЕВ ТОЛСТОЙ ДО КОНЦА ЖИЗНИ ОСТАВАЛСЯ ГЛУБОКО ВЕРУЮЩИМ"



Интервью с праправнуком писателя

В начале февраля Владимир Ильич Толстой, директор дома-музея в Ясной
Поляне, обратился в Московскую Патриархию с предложением осмыслить значение
акта отлучения Льва Толстого от Церкви для России в связи с сотой годовщиной
отлучения писателя от Церкви. Отказ Патриарха Алексия II обсуждать этот
вопрос заметно всколыхнул российское общество. В.И.Толстой рассказывает
нашему корреспонденты о своих побуждениях и надеждах.

- Владимир Ильич, вероятно, сначала несколько слов о смысле вашего
обращения, о побуждениях, которыми вы руководствовались, написав письмо.
- Письмо было очень коротким и чрезвычайно деликатным. В его тексте не
было ничего подобного просьбам реабилитировать, отменить решение Священного
Синода или простить кого-то. Я прекрасно понимаю, что не имею права давать
конкретные рекомендации Церкви, и никогда не мыслил брать на себя подобную
ответственность. Единственное, о чем я просил: не проходите мимо!
Есть некая дата, существенная для российской истории. Прошел век, век
суровый для России. И мне хотелось по прошествии этих ста лет все же
вернуться к осмыслению и самого акта отлучения Льва Толстого, и его
последствий для жизни русского общества, русского человека, в том числе
православного.
По моему внутреннему ощущению, по документам, которые я изучал, по
газетным дискуссиям начала 900-х мне показалось, что этот акт тогда как бы
дал сигнал к тотальному расколу российского общества по всей его вертикали -
сверху донизу. Раскололись буквально и царствующая семья, и высшая
аристократия, и поместное дворянство, и интеллигенция, и разночинские слои,
и простой люд. Трещина прошла по телу всего русского, российского народа.
Больше того, мне казалось чрезвычайно важным, что такая же трещина прошла и
в индивидуальном плане - внутри если не каждого, то очень многих людей, -
посеяв внутреннюю душевную смуту.
Поэтому я абсолютно убежден в важности обсуждения и осмысления этого
явления.
- При каких обстоятельствах письмо было опубликовано?
- Недели за две до 24 февраля я выступал в посольстве Индии по теме
"Толстой - Ганди: идея ненасилия". Из зала прозвучал вопрос: "Как вы
намерены реагировать на столетнюю дату?" Я ответил, что написал такое вот
письмо и жду ответа.
Человек, задавший вопрос, видимо, запомнил эту ситуацию, позвонил мне
23 февраля и поинтересовался, не получил ли я ответа. Услышав, что нет, он
выразил мнение, что в таком случае я могу считать себя свободным от
каких-либо обязательств. И если обращение нейтрально, то не имеет ли смысла
его обнародовать, потому что оно нужно многим людям?
Тогда я не думал об этом, но согласился, посчитав, что, вероятно, он
прав. После этого текст письма дали в ИТАР-ТАСС, ну а дальше пошло...
Если бы не такое стечение обстоятельств, я бы и не додумался предать
его гласности.
- Одна "догадка" по вашему адресу гласит: при помощи письма Толстой
решил "подкатиться" к Патриархии, стать поближе к церковной власти,
заручиться ее поддержкой...
- Ну, это еще более абсурдно, потому что меня вполне удовлетворяют и
место, и статус, которые я занимаю. В том числе полностью удовлетворяют
отношения с моими духовными наставниками.
Просто - куда еще мог я обратиться с подобным вопросом? Логично же, что
если столетие назад коллегиальное решение было принято Священным Синодом, то
сегодня я тоже могу обратиться только к ныне действующему Синоду. Или
Патриарху как человеку, возглавляющему Русскую Православную Церковь.
- Но что-то в подобных инсинуациях вас все же задевает?
- Если что и задевает, то скорее мнение, что я якобы пытаюсь решать не
столько за Церковь, сколько за прапрадеда. Толстого, мол, нет - 90 лет назад
он умер и ни о чем не просил. А тут я за Льва Николаевича пытаюсь что-то
изменить.
Да простит мне мой прапрадед, имя и судьба которого меня, конечно же,
очень волнуют... Но в данной ситуации меня гораздо больше беспокоит
сегодняшняя Россия, беспокоит все, что в ней сейчас происходит.
Толстой не просил отлучать его от Церкви, не обращался за этим к Синоду
и решение об отлучении воспринял с недоумением. Для него речь шла не о
вступлении в какую-то партию или исключении из нее. В этом отношении, к
сожалению, все время происходит какая-то путаница понятий.
В дневнике, в частности, Толстой написал, что сегодня узнал о "странном
решении", и в его мыслях очень ясно читается, что невозможно каким-то
распоряжением, даже таким вот синодальным приговором, отлучить человека от
Бога, религиозного чувства, веры.
Я не случайно привел пример приема в партию, когда пишется заявление.
Потомки незаслуженно репрессированных в годы советской власти тоже писали
заявления в соответствующие органы с просьбой реабилитировать их
репрессированных родителей, дедов. И все эти бумажные заявления были
необходимы...
- ...потому что были востребованы нормами права.
- Совершенно верно. Но Льву Толстому в той ситуации не нужно было
писать никакого заявления. Так же, как и у меня ничего подобного, вроде
просьбы "прошу реабилитировать", и в мыслях не было.
Само по себе проведение аналогии между понятиями числиться где-либо и
быть верующим абсолютно несостоятельно. Я твердо убежден, что Лев Николаевич
Толстой до конца своих дней оставался глубоко религиозным, верующим
человеком, абсолютно вменяемым, полностью отвечающим за свои убеждения и
слова. Об этом свидетельствуют его письма, дневники и другие тексты.
- Быть может, церковная иерархия, неверно истолковав ваше письмо,
просто уклонилась от обсуждения по причине его "несвоевременности"?
- Есть, пожалуй, еще один нюанс, которого мы уже немного коснулись,
когда говорили, что кто-то посчитал мое обращение попыткой сблизиться с
Патриархией.
Обратившись к Патриарху, я написал письмо и президенту. Оно в меньшей
степени касается истории с отлучением. В большей - Чечни, с которой
непосредственно связана биография Толстого. Недавно я получил ответ, в
котором сама тема моего письма не обсуждается и который представляет собой
как бы реакцию на последнюю строчку, где я сообщаю о готовности более
подробно изложить свои мотивы лично. Ответ - очень коротенький - гласит,