В чем моя вера?

Я прожил на свете 55 лет и, за исключением 14 или 15 детских, 35 лет я
прожил нигилистом в настоящем значении этого слова, то есть не социалистом и
революционером, как обыкновенно понимают это слово, а нигилистом в смысле
отсутствия всякой веры.
Пять лет тому назад я поверил в учение Христа -- и жизнь моя вдруг
переменилась: мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало
хотеться того, что прежде не хотелось. То, что прежде казалось мне хорошо,
показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со
мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг
дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, -- и повернул домой. И все,
что было справа, -- стало слева, и все, что было слева, -- стало справа:
прежнее желание -- быть как можно дальше от дома -- переменилось на желание
быть как можно ближе от него. Направление моей жизни -- желания мои стали
другие: и доброе и злое переменилось местами. Все это произошло оттого, что
я понял учение Христа не так, как я понимал его прежде.
Я не толковать хочу учение Христа, я хочу только рассказать, как я
понял то, что есть самого простого, ясного, понятного и несомненного,
обращенного ко всем людям в учении Христа, и как то, что я понял,
перевернуло мою душу и дало мне спокойствие и счастие.
Я не толковать хочу учение Христа, а только одного хотел бы: запретить
толковать его.
Все христианские церкви всегда признавали, что все люди, неравные по
своей учености и уму, -- умные и глупые, -- равны перед Богом, что всем
доступна Божеская истина. Христос сказал даже, что воля Бога в том, что
немудрым открывается то, что скрыто от мудрых.
Не все могут быть посвящены в глубочайшие тайны догматики, гомилетики,
патристики, литургики, герменевтики, апологетики др., но все могут и должны
понять то, что Христос говорил всем миллионам простых, немудрых, живших и
живущих людей. Так вот то самое, что Христос сказал всем этим простым людям,
не имевшим еще возможности обращаться за разъяснениями его учения к Павлу,
Клименту, Златоусту и другим, это самое я не понимал прежде, а теперь понял;
и это самое хочу сказать всем.
Разбойник на кресте поверил в Христа и спасся. Неужели было бы дурно и
для кого-нибудь вредно, если бы разбойник не умер на кресте, а сошел бы с
него и рассказал людям, как он поверил в Христа.
Я так же, как разбойник на кресте, поверил учению Христа и спасся. И
это не далекое сравнение, а самое близкое выражение того душевного состояния
отчаяния и ужаса перед жизнью и смертью, в котором я находился прежде, и
того состояния спокойствия и счастия, в котором я нахожусь теперь.
Я, как разбойник, знал, что жил и живу скверно, видел, что большинство
людей вокруг меня живет так же. Я так же, как разбойник, знал, что я
несчастлив и страдаю и что вокруг меня люди также несчастливы и страдают, и
не видал никакого выхода, кроме смерти, из этого положения. Я так же, как
разбойник к кресту, был пригвожден какой-то силой к этой жизни страданий и
зла. И как разбойника ожидал страшный мрак смерти после бессмысленных
страданий и зла жизни, так и меня ожидало то же.
Во всем этом я был совершенно подобен разбойнику, но различие мое от
разбойника было в том, что он умирал уже, а я еще жил. Разбойник мог
поверить тому, что спасение его будет там, за гробом, а я не мог поверить
этому, потому что кроме жизни за гробом мне предстояла еще и жизнь здесь. А
я не понимал этой жизни. Она мне казалась ужасна. И вдруг я услыхал слова
Христа, понял их, и жизнь и смерть перестали мне казаться злом, и, вместо
отчаяния, я испытал радость и счастье жизни, не нарушимые смертью.
Неужели для кого-нибудь может быть вредно, если я расскажу, как это
сделалось со мной?


I

О том, почему я прежде не понимал учения Христа и как и почему я понял
его, я написал два большие сочинения: Критику догматического богословия и
новый перевод и соединение четырех Евангелий с объяснениями. В сочинениях
этих я методически, шаг за шагом стараюсь разобрать все то, что скрывает от
людей истину, и стих за стихом вновь перевожу, сличаю и соединяю четыре
Евангелия.
Работа эта продолжается уже шестой год. Каждый год, каждый месяц я
нахожу новые и новые уяснения и подтверждения основной мысли, исправляю
вкравшиеся в мою работу, от поспешности и увлеченья, ошибки, исправляю их и
дополняю то, что сделано. Жизнь моя, которой остается уже немного, вероятно,
кончится раньше этой работы. Но я уверен, что работа эта нужна, и потому
делаю, пока жив, что могу.
Такова моя продолжительная внешняя работа над богословием, Евангелиями.
Но внутренняя работа моя, та, про которую я хочу рассказать здесь, была не
такая. Это не было методическое исследование богословия и текстов Евангелий,
-- это было мгновенное устранение всего того, что скрывало смысл учения, и
мгновенное озарение светом истины. Это было событие, подобное тому, которое
случилось бы с человеком, тщетно отыскивающим по ложному рисунку значение
кучи мелких перемешанных кусков мрамора, когда бы вдруг по одному
наибольшему куску он догадался, что это совсем другая статуя; и, начав
восстановлять новую, вместо прежней бессвязности кусков, на каждом обломке,
всеми изгибами излома сходящимися с другими и составляющими одно целое,
увидал бы подтверждение своей мысли. Это самое случилось со мной. И вот
это-то я хочу рассказать.
Я хочу рассказать, как я нашел тот ключ к пониманию учения Христа,
который мне открыл истину с ясностью и убедительностью, исключающими
сомнение.
Открытие это сделано было мною так. С тех первых пор детства почти,
когда я стал для себя читать Евангелие, во всем Евангелии трогало и умиляло
меня больше всего то учение Христа, в котором проповедуется любовь,
смирение, унижение, самоотвержение и возмездие добром за зло. Такова и
оставалась для меня всегда сущность христианства, то, что я сердцем любил в
нем, то, во имя чего я после отчаяния, неверия признал истинным тот смысл,
который придает жизни христианский трудовой народ, и во имя чего я подчинил
себя тем же верованиям, которые исповедует этот народ, то есть православной
церкви. Но, подчинив себя церкви, я скоро заметил, что я не найду в учении
церкви подтверждения, уяснения тех начал христианства, которые казались для
меня главными; я заметил, что эта дорогая мне сущность христианства не
составляет главного в учении церкви. Я заметил, что то, что представлялось
мне важнейшим в учении Христа, не признается церковью самым важным. Самым
важным церковью признается другое. Сначала я не приписывал значения этой
особенности церковного учения. "Ну что ж, -- думал я, -- церковь, кроме того
же смысла любви, смирения и самоотвержения, признает еще и этот смысл
догматический и внешний. Смысл этот чужд мне, даже отталкивает меня, но
вредного тут нет ничего".
Но чем дальше я продолжал жить, покоряясь учению церкви, тем заметнее
становилось мне, что эта особенность учения церкви не так безразлична, как
она мне показалась сначала. Оттолкнули меня от церкви и странности догматов
церкви, и признание и одобрение церковью гонений, казней и войн, и взаимное
отрицание друг друга разными исповеданиями; но подорвало мое доверие к ней
именно это равнодушие к тому, что мне казалось сущностью учения Христа, и,
напротив, пристрастие к тому, что я считал несущественным. Мне
чувствовалось, что тут что-то не так. Но что было не так, я никак не мог
найти; не мог найти потому, что учение церкви не только не отрицало того,
что казалось мне главным в учении Христа, но вполне признавало это, но
признавало как-то так, что это главное в учении Христа становилось не на
первое место. Я не мог упрекнуть церковь в том, что она отрицала
существенное, но признавала церковь это существенное так, что оно не
удовлетворяло меня. Церковь не давала мне того, чего я ожидал от нее.
Я перешел от нигилизма к церкви только потому, что сознал невозможность
жизни без веры, без знания того, что хорошо и дурно помимо моих животных
инстинктов. Знание это я думал найти в христианстве. Но христианство, как
оно представлялось мне тогда,