Алексей Петрович Ермолов (Биографический очерк)

Недавно, представляя нашим читателям биографический очерк графа
Милорадовича, мы обещали вслед за ним напечатать очерк другого
известнейшего и популярнейшего лица, генерала Алексея Петровича Ермолова.
Исполняем это обещание, заимствуя почти все наши сведения из интереснейшей
статьи г. Дубровина, помещенной в ноябрьской книжке "Военного сборника".

Ермолов, как и современник его Милорадович, с которым он был почти
одних лет, отличался необыкновенною храбростью, добротою, простотою и
ласковостию в обращении с подчиненными и был таким же кумиром солдат и
любимым народным героем; но по уму, способностям и развитию Ермолов стоит
неизмеримо выше Милорадовича.
Ермолов, как и Милорадович, был образован очень поверхностно, но и в
этом между ними двумя очень большая разница. Милорадовичу были даны все
средства к образованию, - мы видели, что он провел юность в заграничных
университетах; но он сам не воспользовался этими средствами, да и вообще,
как кажется, не особенно сознавал недостаток своего образования; Ермолов же
был почти совсем лишен всех средств образовать себя и всю жизнь тяжко
сознавал этот недостаток и тяготился им бесконечно.
Оба героя, и Милорадович и Ермолов, симпатичны каждый по-своему; но
Ермолов гораздо глубже и серьезнее. Симпатии, возбуждаемые его характером,
гораздо солидней симпатий, порождаемых романтически-рыцарственным
Милорадовичем. Алексей Петрович Ермолов особенно привлекателен
оригинальностию и глубиною своего ума, широтою своего взгляда и меткостию
суждений, указывавших в нем человека совсем не дюжинного - человека,
отмеченного самою природою, человека, которого умный Кутузов справедливо
называл орлом, а лейб-медик Вилие характеризовал, как "homme aux grands
moyens". {Человека с большими возможностями (франц.)}
Служебный путь Ермолова далеко не был усыпан розами, но на нем,
наоборот, было набросано много терний. Служебным его неудачам немало
способствовало его несомненное превосходство, которого никогда не сносит
окружающая посредственность, а частию Ермолову вредил много его злой и как
бритва острый язык, которым крутой генерал беспощадно казнил смешные и
слабые стороны своих недоброжелателей.
Алексей Петрович Ермолов родился в Москве 24 мая 1777 года.
Отец его был небогатый помещик Орловской губернии, где и служил, между
прочим, председателем гражданской палаты, а в последние годы царствования
императрицы Екатерины II управлял канцеляриею графа Самойлова.
Мать Алексея Петровича, Мария Денисовна Давыдова, родная тетка
известного партизана и поэта Давыдова, была в первом браке за Каховским, и
от этого брака у нее был сын Александр. Оба ее сына как бы с самым
материнским молоком всосали способность не мириться ни с чем низменным по
натуре. Мать Алексея Петровича, по выражению одного близкого ее знакомого,
"до глубокой старости была бичом всех гордецов, взяточников, пролазов и
дураков всякого рода, занимавших почетные места в служебном мире".
Первоначальным учителем А. П. Ермолова был их же крепостной дворовый
человек, по имени Алексей, который по букварю и с знаменитою указкою учил
грамоте будущего великого полководца.
Отец Ермолова был слишком занят службою, чтобы заниматься сыном;
сведущего учителя, которые были тогда и редки и дороги, он не мог ему
нанять по недостатку средств, а потому и поместил его сначала в семейство
своего родственника, орловского же помещика Щербинина, а потом в дом
Левина. Отеческие же заботы о воспитании сына ограничивались тем, что он с
малолетства твердил ему о необходимости усердной и ревностной службы.
Неопределенность положения Алексея Петровича Ермолова в семье его
родственников заставила отца его отправить сына в Москву, в университетский
благородный пансион, где он и был сдан на руки профессору Ивану Андреевичу
Гейму.
Образование, стоявшее в то время вообще на низкой ступени, в последние
годы царствования Екатерины приняло еще более ложное направление от
нашествия в Россию иностранцев, и в особенности французов. Из всех
тогдашних преподавателей не много таких, которых нельзя было, по всей
справедливости, назвать шар патанами или невеждами.
- Бедное состояние семьи моей, - говаривал Ермолов, - не допустило
дать мне нужное образование. Вознаградить впоследствии недостатка знаний не
было времени. (Хотя, добавим от себя, Алексей Петрович Ермолов читал очень
много и обладал начитанностию довольно замечательною.)
- Шарлатаны, - говаривал он также, - учили взрослых, выдавая себя за
жрецов мистических таинств; невежды учили детей, и все достигали цели, то
есть скоро добывали деньги. Между учителями были такие, которые, стоя перед
картою Европы, говорили: Paris, capitale de la France cherchez, mes
enfants! {Париж, столица Франции... ищите, дети мои! (франц.)} - потому что
сам наставник не сумел бы сразу ткнуть пальцем в свой Париж.
Когда по скончании курса учения пятнадцатилетний Ермолов явился в
Петербург в чине сержанта Преображенского полка, то, поступив на
действительную службу, он по недостатку денег не в силах был тянуться за
прочими гвардейскими офицерами, державшими и экипажи и огромное число
прислуги, а потому стал искать для себя другого рода службы. 1 января 1791
года Ермолов был выпущен капитаном в Нижегородский драгунский полк, слава
которого впоследствии гремела на Кавказе в течение целого полустолетия.
Ермолов тотчас же отправился в Молдавию, где стоял тогда этот полк.
Командиром полка в то время был двадцатилетний племянник шефа полка, графа
Самойлова, Н. Н. Раевский, преставившийся впоследствии в войну 1812 года.
В бытность свою в этом полку Алексей Петрович познакомился несколько с
артиллериею. При полке находились полковые пушки, имевшие, как у дяди юного
Гамлета, одно специальное назначение, стрелять "в знак осушения бокалов".
Раевский возымел мысль дать им более целесообразное назначение: он
переделал лафеты и переменил расчет прислуги. За всем этим Ермолов
тщательно следил и приспособлялся, но едва только он стал привыкать к
фронтовой службе, как вдруг был вызван опять в Петербург по случаю
назначения его адъютантом к графу Самойлову.
В Петербурге молодой и красивый адъютант встретил радушный прием.
Наружность Алексея Петровича, прекрасная, одухотворенная, внушительная и до
самых преклонных дней его старости удерживавшая на себе внимание мужчин и
женщин, тогда, в пору его расцвета, привлекала на него всеобщее внимание:
он был высокого роста и отличался необыкновенною физическою силою и крепким
здоровьем. Его большая голова, с лежащими в красивом беспорядке волосами,
маленькие, но проницательные и быстрые глаза делали его похожим на льва.
Взгляд его, в особенности во время гнева, был просто страшен: из глаз его
буквально сверкали молнии. Горцы говорили впоследствии о Ермолове: "Горы
дрожат от его гнева, а взор его поражает на месте, как молния".
Как человек домашний у графа Самойлова, Алексей Петрович быт: членом
высшего петербургского общества и каждое утро слыхивал самые откровенные и
бесцеремонные отзывы, как нынче говорят, "высокопоставленных лиц", которые
по вечерам наполняли зал у Самойлова и которых там, словно всерьез, просили
"принять дань якобы подобающего им глубочайшего почтения".
Шестнадцатилетний юноша присматривался не только к тем, которых осмеивали
заочно, но и к тем, кто осмеивал их, и по врожденной ему проницательности
угадывал все нравственное ничтожество среды, в которой вращался. Прошло
очень немного времени, и Алексей Петрович стал открыто относиться к этим
людям с едким сарказмом, ирониею и насмешками, что, разумеется, очень скоро
наплодило ему врагов. Алексей Петрович Ермолов терпеть не мог немцев и,
по-видимому, беззлобно,