→ → Лесков Николай → Антука
Недавно мне привелось побывать в соляных копях в Галиции. Оттуда, когда
выйдешь на землю, представляются два места для отдыха и подкрепления: можно
идти позавтракать при буфете на железнодорожной станции, а можно то же самое
сделать и в ближайшей "старой корчме". В корчме укромнее, проще и теплее,
чем на станции.
Здесь в сырое время можно и обсушиться, и обогреться, потому что тут
есть огромный кирпичный камин, и чуть холодновато - всегда тлеет толстый
обрубок дерева, а вокруг него весело потрескивает и издает здоровый,
смолистый запах зеленый вереск.
Там, на "бангофе" - Европа, а здесь, в корчме - еще "Stara Polska".
Я бываю в той местности раза два в год и знаю тамошнюю корчму много лет
назад. Когда тут не было железнодорожного "бангофа", корчма была
единственным приютом для путников, а теперь она занимает второе место, но я
ей все-таки верен.
Лета мало изменили корчму. Тот же низенький, старопольский фасад и тот
же грязноватый ход через сени с вытоптанным кирпичным полом и с тяжелыми
столами, покрытыми не совсем чистыми ширинками грубой ткани. В огромном
камине и теперь пылает огонь, в стороне перегородка, и в ней квадратное
оконце, за которым находится главное место хозяина. Перед оконцем полка и на
ней неизысканная выставка закусок: жареный гусь, обложенный кисло-сладкой
капустой; бигос из колбас и капусты; зразы с кашей, с хлебом и капустой;
капустняк с фаршем; жареная серна и мелкая дичь, прошпигованная салом, и,
вдобавок, щука по-жидовски с шафраном. В графинах водка, наливки разных
цветов, бочонок с пивом и наш добрый красный гольдек в полубутылках.
Впрочем, над прилавком есть надпись, что здесь еще можно иметь старый мед, и
тут же иллюстрированный прейскурант, в котором значится несколько названий
венгерских вин, между которыми подчеркнут "маслачь". Патрон большой
краковской корчмы это вино особенно рекомендует.
Но самое замечательное здесь собственно в самом патроне, и с него
начинается дело. И корчма, и мед, и бигос - это все старого типа, а в
патроне есть обновление во вкусе "антука". Нынешний патрон здесь с прошлого
года и он мне не знаком, но предместник его внушал мне большие симпатии. Это
был пожилой, сухощавый и очень медлительный в своих движениях поляк. Его
звали пан Игнаций. Он был человек задумчивый, точно он нес на себе судьбы
мира и по дороге зашел в корчму, присел у прилавка, пригорюнился и начал
хозяйствовать, но совсем без удовольствия, так как это не его дело. В таком
грустном, но благородном настроении он здесь состарелся и умер, все
размышляя о Польше и о "ракушанских швабах". Теперь вместо почтенного
Игнация за буфетом не сидит, а мотается новый арендатор - человек более
молодой и несравненно более подвижный, даже чересчур подвижный и говорливый.
Зовут его пан Мориц или "гер Мориц", - кому как угодно, - он на все
откликается. (Игнаций никогда на "гера" не откликался.) Между паном Игнацием
и Морицем во всем огромная и страшная разница: они и по характеру, и по
темпераменту, и по воспитанию совсем разные типы.
Игнаций представлял из себя нечто поэтическое и вдохновительное, -
особенно для нашего брата-славянина: это был матерый, чистокровный поляк, -
"шляхтич на огороде равный воеводе". Он ходил в темной чемарке из довольно
грубого, но зато настоящего, "хозяйственного", польского сукна, в
панталонах, заправленных в сапоги, которые называются "бутами", и в поясе с
бляхой. Лицо он имел красивое, смуглое, с таинственным и мрачным выражением.
Высокий лоб его осенял высокий же с проседью черный чуб, а над устами его
простирались огромные черные с проседью усы. В глубоких карих глазах Игнация
жила какая-то поэтическая, с ним навеки умершая тайна. Он мне очень
нравился, и я остаюсь в том убеждении, что снедавшая его тайна была в своем
роде что-то благородное и грустное.
Теперешний принципал корчмы, пан Мориц, с первого взгляда производит
совсем иное, как будто легкомысленное впечатление. Он среднего роста,
проворен, вертляв, с тонкими чертами лица, голубыми глазами и точно
выточенным тонким носом, на котором у него ловко сидит маленькое стальное
pince-nez без шнурка. В лице и фигуре Морица не отпечатлелся никакой
национальный тип. Он с одинаковым удобством может быть принят за поляка, как
и за чеха или за венского немца. По-видимому, национальность даже нимало и
не занимает Морица: он даже, может быть, нарочно устроил себе такой туалет,
чтобы в нем не было никакой цельности. Он весь человек сборный. Во-первых, у
него на голове, покрытой густыми русыми волосами, красуется французская
бархатная ермолка, расшитая шелками и бисером (бархат довольно просален, а
шитье местами осыпалось), потом pince-nez в дрянной стальной оправе, надетое
без шнурочка. Это pince-nez у него соскакивает с переносицы от одного
движения бровями и всегда непременно падает к нему прямо в руки. Потом на
Морице серая пражская куртка с зелеными выпушками и с пуговицами
неполированного оленьего рога, а под нею поддет длинный коричневый жилет,
сшитый камзолом, в стиле Фридриха II. Из кармана свешивается часовая цепочка
из фальшивого золота и торчат два огромные железные ключа.
Нижний этаж фигуры Морица напоминает танцмейстера. На нем легонькие
панталонцы из самого тонкого светленького трико, а из-под них внизу видны
красные шерстяные носки и туфли из моржовой кожи шерстью наверх.
Что содержится на уме у Морица и какое у него прошлое - это на его лице
ничем не выражено.
Мориц говорит с одинаковою бойкостью и свободою как по-польски, так и
по-немецки, и притом не выказывает ни к одному из этих языков никакого
предпочтения. По-видимому, ему то и другое совершенно все равно. С
удовольствием и улыбкою он только произносит некоторые фразы по-французски.
Фразы эти Мориц, по собственной его откровенности, усвоил в Париже, где
он побывал, состоя барабанщиком при одном из "победоносных региментов",
повергших Францию в лапы прусского орла, через "неожиданный оборот милостию
Божией".
Мориц - познанский поляк; он затесался к австриякам как-то случайно, а
может быть и умышленно - тоже, чтобы сделать "оборот милостию Божиею".
Человек, одаренный особенно счастливо проницательностью и внимательно
всматриваясь в его лицо, может быть, подумал бы, что Мориц изрядный плут,
способный вести довольно сложную и ответственную игру, но в нем тоже бездна
болтливости и легкомыслия, с которыми плутни вести неудобно. Прежний
задумчивый патриот Игнаций непременно вспоминается и в сравнении с Морицом
представляет какое-то поэтическое олицетворение "оных минувших рыцарских
веков". Мориц - выжига,
Рейтинг произведения:
0 из 5
0 из 5
Антука
На скором поезде между чешской Прагой и Веной я очутился vis-a-vis с
неизвестным мне славянским братом, с которым мы вступили по дороге в беседу.
Предметом наших суждений был "наш век и современный человек". И я, и мой
собеседник находили много странного и в веке, и в человеке; но чтобы не
впадать в отчаяние, я привел на память слово Льва Толстого и сказал:
- Образуется!
Собеседник понял значение этого слова и продолжал:
- Это верно; но только что образуется-то! Было преобладающее
впечатление свирепства, злости, бездушия или слабости и распущенности, и
все-таки можно было предвидеть, как жизнь перетолчет это в своей ступе и что
из этого образуется. А теперь преобладает во всем какой-то фасон "антука" -
что-то готовое на всякий случай и годное для всякой погоды: от дождя и от
солнца. Меня поражает эта удивительная приспособительность, которую я
замечаю во всех слоях общества и повсюду. Неделя тому назад как я видел
такой экземпляр в этом роде, что прямо в печать просится.
Я его попросил рассказать, и он мне рассказал следующее.
Недавно мне привелось побывать в соляных копях в Галиции. Оттуда, когда
выйдешь на землю, представляются два места для отдыха и подкрепления: можно
идти позавтракать при буфете на железнодорожной станции, а можно то же самое
сделать и в ближайшей "старой корчме". В корчме укромнее, проще и теплее,
чем на станции.
Здесь в сырое время можно и обсушиться, и обогреться, потому что тут
есть огромный кирпичный камин, и чуть холодновато - всегда тлеет толстый
обрубок дерева, а вокруг него весело потрескивает и издает здоровый,
смолистый запах зеленый вереск.
Там, на "бангофе" - Европа, а здесь, в корчме - еще "Stara Polska".
Я бываю в той местности раза два в год и знаю тамошнюю корчму много лет
назад. Когда тут не было железнодорожного "бангофа", корчма была
единственным приютом для путников, а теперь она занимает второе место, но я
ей все-таки верен.
Лета мало изменили корчму. Тот же низенький, старопольский фасад и тот
же грязноватый ход через сени с вытоптанным кирпичным полом и с тяжелыми
столами, покрытыми не совсем чистыми ширинками грубой ткани. В огромном
камине и теперь пылает огонь, в стороне перегородка, и в ней квадратное
оконце, за которым находится главное место хозяина. Перед оконцем полка и на
ней неизысканная выставка закусок: жареный гусь, обложенный кисло-сладкой
капустой; бигос из колбас и капусты; зразы с кашей, с хлебом и капустой;
капустняк с фаршем; жареная серна и мелкая дичь, прошпигованная салом, и,
вдобавок, щука по-жидовски с шафраном. В графинах водка, наливки разных
цветов, бочонок с пивом и наш добрый красный гольдек в полубутылках.
Впрочем, над прилавком есть надпись, что здесь еще можно иметь старый мед, и
тут же иллюстрированный прейскурант, в котором значится несколько названий
венгерских вин, между которыми подчеркнут "маслачь". Патрон большой
краковской корчмы это вино особенно рекомендует.
Но самое замечательное здесь собственно в самом патроне, и с него
начинается дело. И корчма, и мед, и бигос - это все старого типа, а в
патроне есть обновление во вкусе "антука". Нынешний патрон здесь с прошлого
года и он мне не знаком, но предместник его внушал мне большие симпатии. Это
был пожилой, сухощавый и очень медлительный в своих движениях поляк. Его
звали пан Игнаций. Он был человек задумчивый, точно он нес на себе судьбы
мира и по дороге зашел в корчму, присел у прилавка, пригорюнился и начал
хозяйствовать, но совсем без удовольствия, так как это не его дело. В таком
грустном, но благородном настроении он здесь состарелся и умер, все
размышляя о Польше и о "ракушанских швабах". Теперь вместо почтенного
Игнация за буфетом не сидит, а мотается новый арендатор - человек более
молодой и несравненно более подвижный, даже чересчур подвижный и говорливый.
Зовут его пан Мориц или "гер Мориц", - кому как угодно, - он на все
откликается. (Игнаций никогда на "гера" не откликался.) Между паном Игнацием
и Морицем во всем огромная и страшная разница: они и по характеру, и по
темпераменту, и по воспитанию совсем разные типы.
Игнаций представлял из себя нечто поэтическое и вдохновительное, -
особенно для нашего брата-славянина: это был матерый, чистокровный поляк, -
"шляхтич на огороде равный воеводе". Он ходил в темной чемарке из довольно
грубого, но зато настоящего, "хозяйственного", польского сукна, в
панталонах, заправленных в сапоги, которые называются "бутами", и в поясе с
бляхой. Лицо он имел красивое, смуглое, с таинственным и мрачным выражением.
Высокий лоб его осенял высокий же с проседью черный чуб, а над устами его
простирались огромные черные с проседью усы. В глубоких карих глазах Игнация
жила какая-то поэтическая, с ним навеки умершая тайна. Он мне очень
нравился, и я остаюсь в том убеждении, что снедавшая его тайна была в своем
роде что-то благородное и грустное.
Теперешний принципал корчмы, пан Мориц, с первого взгляда производит
совсем иное, как будто легкомысленное впечатление. Он среднего роста,
проворен, вертляв, с тонкими чертами лица, голубыми глазами и точно
выточенным тонким носом, на котором у него ловко сидит маленькое стальное
pince-nez без шнурка. В лице и фигуре Морица не отпечатлелся никакой
национальный тип. Он с одинаковым удобством может быть принят за поляка, как
и за чеха или за венского немца. По-видимому, национальность даже нимало и
не занимает Морица: он даже, может быть, нарочно устроил себе такой туалет,
чтобы в нем не было никакой цельности. Он весь человек сборный. Во-первых, у
него на голове, покрытой густыми русыми волосами, красуется французская
бархатная ермолка, расшитая шелками и бисером (бархат довольно просален, а
шитье местами осыпалось), потом pince-nez в дрянной стальной оправе, надетое
без шнурочка. Это pince-nez у него соскакивает с переносицы от одного
движения бровями и всегда непременно падает к нему прямо в руки. Потом на
Морице серая пражская куртка с зелеными выпушками и с пуговицами
неполированного оленьего рога, а под нею поддет длинный коричневый жилет,
сшитый камзолом, в стиле Фридриха II. Из кармана свешивается часовая цепочка
из фальшивого золота и торчат два огромные железные ключа.
Нижний этаж фигуры Морица напоминает танцмейстера. На нем легонькие
панталонцы из самого тонкого светленького трико, а из-под них внизу видны
красные шерстяные носки и туфли из моржовой кожи шерстью наверх.
Что содержится на уме у Морица и какое у него прошлое - это на его лице
ничем не выражено.
Мориц говорит с одинаковою бойкостью и свободою как по-польски, так и
по-немецки, и притом не выказывает ни к одному из этих языков никакого
предпочтения. По-видимому, ему то и другое совершенно все равно. С
удовольствием и улыбкою он только произносит некоторые фразы по-французски.
Фразы эти Мориц, по собственной его откровенности, усвоил в Париже, где
он побывал, состоя барабанщиком при одном из "победоносных региментов",
повергших Францию в лапы прусского орла, через "неожиданный оборот милостию
Божией".
Мориц - познанский поляк; он затесался к австриякам как-то случайно, а
может быть и умышленно - тоже, чтобы сделать "оборот милостию Божиею".
Человек, одаренный особенно счастливо проницательностью и внимательно
всматриваясь в его лицо, может быть, подумал бы, что Мориц изрядный плут,
способный вести довольно сложную и ответственную игру, но в нем тоже бездна
болтливости и легкомыслия, с которыми плутни вести неудобно. Прежний
задумчивый патриот Игнаций непременно вспоминается и в сравнении с Морицом
представляет какое-то поэтическое олицетворение "оных минувших рыцарских
веков". Мориц - выжига,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Овцебык
2. Очарованный странник
3. Житие одной бабы
4. Справедливый человек
5. Вдохновенные бродяги
6. Полунощники
7. Антука
8. По поводу крейцеровой сонаты
9. Тупейный художник
10. Несмертельный Голован
Лесков Николай
1. Овцебык
2. Очарованный странник
3. Житие одной бабы
4. Справедливый человек
5. Вдохновенные бродяги
6. Полунощники
7. Антука
8. По поводу крейцеровой сонаты
9. Тупейный художник
10. Несмертельный Голован
