Радомысльского, Махновского, Сквирского и
Васильковского. По предписанию земского исправника Волкова, станция должна
заготовить для подъема экипажей девятнадцать лошадей. Завтра и мне должно
явиться для встречи его высокопреосвященства".
"Июня 3-го, вторник. Очевидно - чем слишком занят, то и во сне снится.
Уже послал через дьячка свое облачение, вот покушаю и еду. Прощай, жена!
Прощайте, детки! Еду в путь хоть недалекий, но, впрочем, несколько опасный".

"Не удивляйтесь, братия мои возлюбленные, что я, отправляясь навстречу
владыке, поставил в своем журнале три звезды. Страху я боюся. Я легко мог
воображать, что, может быть, случится и долгое отсутствие мое от моего
прихода и от журнала, но, слава богу, - возвратился домой вечером - цел,
жив, здоров, невредим и даже весел". {Достойно замечания, что сердце автора
сжималось таким страхом в ожидании добрейшего из людей - митрополита
Филарета Амфитеатрова, простосердечие и мягкость которого в киевской епархии
были всем известны. (Прим, автора.)}
"По предписанию о. протоиерея, нас собралось подведомственных семь
иереев и почти что столько же в стихарях дьячков, для встречи
высокопреосвященного. Все возлежали на муравке подле церкви. Некоторые,
подобно Ионе, уже и храпляху... Вдруг раздается тревога и производится
колокольный звон, мы стремглав летим к облачениям, выстраиваемся в должном
порядке и продолжаем Андрееве стояние с добрые полчаса. Наконец узнаем, что
это передовой отряд диаконов и певчих. Звон умолк, облачение снято, и мы
опять принялись за рассказы, которые продолжались часа два. Но в три часа
пополудни опять суматоха прежняя - и не по-пустому, желанная минута настала:
святитель встречен громогласным "Достойно есть" и "Многие лета". Преподав
нам мир и благословение, он порознь расспрашивал: из каковых кто?" (После
некоторых обычных действий.) "Расспрашивал об урожае, говорим ли проповеди?
Я отвечал, что, со времени получения указа, говорю по одной в месяц.
Советовал составлять и по четыре. Из дома шествовал в сопровождении всех нас
к мельницам: пил чай у откупщика Александра Якимовича Барского и, преподав
нам _в десятый раз_ свое пастырское благословение, уехал в Мотыжин".
В этой первой выписке, кажется, не видим ничего, кроме "страха" да
легкого подшучивания исподтишка, - ничего, возвышающего дух и сознание, нет.
За этим следует другая встреча. На сей раз отец Фока встречает опять
того же митрополита Филарета, но уже довольно много лет спустя, именно в
1845 году, - а отец Фока теперь уже не простой молодой священник, а
_благочинный_.
В дневнике сначала отмечено довольно сложное "движение" отца Фоки, по
случаю проезда императора Николая Павловича. Это свое "движение" отец Фока
тоже описывает, мешая важность и даже некоторую восторженность с
благопристойною шутливостью.
"В 3 3/4 часа пополудни тихо, чинно, стройно переменили лошадей. Экипаж
закрытый со спящим гением России помчался далее. К нему навстречу шел
зарумяненный восток, а сзади катился смиренный экипажец отца благочинного,
Струтинского, который прибыл на всходе солнечном домой и разбудил нециих,
еще спавших".
И тотчас после этой отметки идет следующая. Благочинный Струтинский
встречает другого гостя.
"Мая 23-го (1845). Надобно ожидать другого гостя - митрополита. Опять
хлопоты, суета - за хозяйство некогда и подумать. Вчера, впрочем, посеяно
три меры проса и малость лену, а сегодня роздано жалованье, и прихватом
слепил проповеденку на неделю св. отец и на случай прибытия владыки, о
котором неизвестно еще, где предполагает литургисать. Послан нарочный
уведать".
"24-го мая. Получив обстоятельное описание выезда нашего пастыря, из
которого видно, что он будет литургисать в Радомысле, - я побывал в
Белогородке для совета".
"25-го мая. В полдень завез Анну В. -в Белогородку и узрел там
животрепещущих щук, заготовляемых на фриштык для владыки, имеющего завтра
служить литургию и завтракать".
"26-го мая. Еще сушу ми на одре, утром получен с почты пакет, из
которого усмотрено, что митрополит отправится из Киева в воскресенье. Вот и
расстройство: священство съехавшееся разъедется, и я тоже".
"27-го, неделя и новолуние. В служении изморился и мокрую рубаху
переменил. Сплю... - Гремит - сплю; проливной дождь - сплю... Снится
встреча... сплю... и думаю, что владыка в такую пору не осмелится
отправиться, Ergo {Следовательно (лат.).} - еще больше сплю и храплю не хуже
Ионы. Наконец в три часа пробуждаюсь - солнце на небе сияет, а грязь в моих
сенях воняет. Собравшись, прибыли к Белгородку и застали восемь священников
в облачении. Через час и владыко со свитою на тридцати лошадях. Рев-илы
(ревуны - басы, дьяконы, певчие), прибывшие вперед, испугали мою Липушку,
наговорив, что Соколовский (помещик с. Горемичи) просил владыку на ночлег;
но я себе думаю: брешете, дорога нисколько в провале не исправлена, да и его
нет в доме... А тут пристав объявил уже мне, что владыка намерен далее ехать
и велел заготовлять лошадей... Вот тут я, по правде сказать, окаменел, не
зная сам, что мне и делать?"
Но обстоятельства, поставившие отца Фоку в такое положение, что он
"окаменел", изменяются, благодаря участию отца ключаря, которому было
передано, что у отца Фоки "расстройство", - после чего ключарь "обещал все
уладить".
"Идя из церкви, - вследствие предложения отца ключаря, - владыка
решился остановиться в Белогородке на ночлег, а после изъявил согласие
посетить гореницкий храм... Я бегал... или, лучше, - я стоял... меня
_гоняли_, - шептали: "скорей, скорей, у вас владыка будет пить чай!" Певчие
и дьяконы приставали: "просите, просите владыку, чтобы у вас остался
ночевать на покое". А я себе, запыхавшись, думаю: где там просить ночевать,
когда у меня полны сени грязи, и на дворе грязь, и в комнатах теснота и
неисправность? Касательно же приема: что и было в запасе, то все перевезено
на тракт".
В этом отчаянном положении отец Фока являет новую черту своего
характера и своего веселого юмора. Заручившись обещанием ключаря "все
уладить", отец Фока суетится, когда его "гоняют", и со всех сторон ему
"шепчут" и тормошат его до того, что он уже не может разобрать, "бегает" он
или "стоит", а все-таки он знает, ему же верует и на кого надеется. Но когда
вся эта докука его одолевает, то он уже не в силах ни стоять, ни бегать и
отвечает в лапидарном стиле:
"Как себе хотите, так и делайте, а мне не мешайте по крайней мере сопты
(то есть сопеть) да вытирать пот с чела".
И дело не обошлось без того, что митрополит побывал у отца Фоки. К
счастию, его высокопреосвященство всем остался доволен и обласкал дочь
хозяина, а угощение было не нужно. При простоте и невзыскательности
покойного митрополита Филарета все сошло с рук хорошо, но, однако, мук и
тревог бедному отцу Фоке все-таки, как видим, было немало. Затем гости
уезжают, и благочинный с сотрудниками могут вспомнить и о себе.
"По выезде свиты (продолжает дневник) мы принялись доставать бутылку
мадеры и чай с пуншем".
Подкрепись, отец Фока пустился вслед за митрополитом в Мотыжин. Приехав
туда "и зашевелив всех, (он) принялся переписывать набело свою вчерашнюю
проповедку, которую и удалось, за благословением архипастырским, сказать в
мотыжинской церкви".
Как он мог во всей этой бестолковой суете обдумывать, сочинять и набело
переписывать свою "проповедку", - это достойно удивления. Именно, разве бог
помогал. Но не легче ему было прийти в себя и собраться с духом, чтобы
произнести эту "проповедку" в присутствии своего маститого начальника.
"Встреча (в Мотыжине) была сделана только двумя священниками: отц.
Тихоном и Вознесенским. Первый из них тотчас начал литургию. Певчие пели, а
я шатался и хлопотал о чае и фриштыке, но успел неробко произнести слово".
"Сопты и отирать с чела пот" более было не нужно. Дневник далее
повествует: