чтобы до света ехал в
Киев за покупками для принятия гостей, спокойно проспал до рассвета".
Это был последний спокойный сон благочинного в его собственном доме. С
этих пор начинается все большая и большая суета, а за нею и
"притрепетность", постоянно возрастающая от приходящих грозных известий.

"16-го сентября. Рано пустился в легонькой повозочке, при кучерстве
Кобченка, в Княжичи и часу в восьмом достигох иерейской квартиры. Только
хотя отец Александр и оспаривал, что о епископе нет никаких слухов, однако
же я понудил его идти в церковь и пока что приводить в порядок. Сам же
остался в доме и подготовлял кое-какие приказания и распоряжения, вследствие
чего и послан сидящий на костылях В-ский, в пово зочке, в Новоселки^ с
требованием тамошнего причета и для разведывания.
Во время деланного распоряжения мать отца Александра, прибывшая к
сыночку из Бердического и Сквирского уездов, пересказывала чудеса о весьма и
весьма строгом обращении епископа и, можно сказать, умлевала (sic) - дай
только, чтобы и мы не испытали жезла строгости... Умилительно просила меня,
- как можно, и себя поберечь и ее сынуня от того, чтобы лядвия наша не
наполнилась поругания, яко же в знаемых ею местах и лицах... Что тут делать?
Поневоле струсишь. Хотел бы я уже, наслушавшись красноречивых: "Ох, таточку
ж мий риднисенький! Да отец же благочинный!.." и проч. сладкоглаголивых
слов, - восхотел бы и аз уехать за тридевять земель, в тридесятое царство;
но, увы, - Кобченок уже кони позаводыв в конюшню, а сам потащился выпивать
канунного княжицкого меду. Пый, пый, сыну, поки солодко, але як буде гирко,
- от тоди що будемо робыты?..
Та вже ж чы то сяк, чы то так, - пиду, лышень, и я до храму божого и
побачу порядкив..."

Лишь отец Фока переступает за порог "храму божого", как видит такие
"порядки", что весь страх за свои "лядвия", готовые пострадать от владычного
"жезла строгости", у него пропадает, и благочинным овладевает его веселый
юмор, предавшись которому он продолжает писать по-малороссийски:
"Колы ж я туды вийду (то есть в храм)... Господы мылостывый!.. Жинбк
(баб) трбха не з десять стоят раком, гопидтыкованных, и мыют в церкви
пидлогу (полы), а чоловиков (мужчин) мабут з чотыри - хто з виныком, а кто з
крылом птычым, ходят меж жинками, да все штурхають да обмитають то порох
(пыль), то паутыну... Побачивши таке безладье, я подумав соби, гришный: ну
що як владыка до нас рум (сейчас нагрянет) и застане в циркви нас с
пидтыкаными жинками?.. От-то реготу (хохоту) богацко буде!..
Тым часом все сдиялось до ладу, и мы, взгромоздывши на колокольню
старого слитюго сторожа, щоб на окуляры дывизсь (в очки смотрел) на дви
дорози: Ясногородску и Музыцку, хто буде дуже шпарко котыться по дорози. Але
ж то, отцове,. як був тоди вельми великий и холодный витер, то раз сторож
збунтовав нас, що катыться брыль по дорози, зирванный з головы Пылипона
Крупчатника... Другий раз нас сполошыв, як побачив, що пид корчмою на
самисинькой дорози покатывься соцький, як иого сперещив москаль по потылицы
(солдат съездил по затылку). Третий раз усе-таки наш слипый сторож крычав на
дзвиницы як дурный, побачивши, що гончар перекунывсь, идучи (едучи) з
Ясногородки, и горшки з воза (телеги) покотылись... А в четвертый раз... да
вже совсим не до ладу, та що же маете работы... оглашенный дид крычыт, що
_котыця овечка!_ Тпфу ты пропасть! Ходым до хаты, да вин, старый дурень, ще
не так буде нас дурыть.
Ото мы пошли в комнату вдовой госпожи, не успели там натощак выпить по
стакану канунного меду, как увидели запыхавшись бегущих мужичков и
уверяющих, что два экипажа от Ясногородки уже приближаются к селу.
Тут можно было и в самом деле ошибиться, ибо два экипажа - коляски,
впряженные по четыре хороших лошади с фурманами и лиокаями, {Лакеями
(укр.).} - але ж то ехали подле церкви паны якись-то и покатились по гребли.
Мы опять возвратились в комнату госпожы, колы глядь, аж наш сторож
полиз уже в свый погребнык и каже:
- Я поснидаю, - та, надивши кожух, вылизу на дзвоныцю, то певне вже як
засну, то мени во сни щонибудь прывидится.
- Ей, гляды ж, диду, гляды, а мы пойдем снидати, або вжей обидати до
прыкащика, г. Сотничевского - Амфилохия Петровича".
"Это было уже в часу втором пополудни, и то дай бог здоровье его жене
(то есть Сотничевского, Амфилохия Петровича), подкрепились сперва водочкой и
маринованною рыбкою, а потом чаем и рябиновым пуншиком, к которому приехал и
отец Стефан с нетрезвым H-м. Испив в заключение кружку очень приятного
хлебного квасу, мы, в часу пятом, опять пошли к госпоже M-ой. Тут является
наш хромоногий курьер из Ясногородки и уверяет, что сейчас только
возвратился посланник из Плисецкого в Ясногородку с известием, что должно
всенепременно владыку ожидать на следующих за сим двух днях, и что он уже
неотменно будет.
Итак, слыша уверения хромоногого гонца и видя приближающееся к закату
солнце, мы уже решились идти на подкрепление и ночлег к отцу Александру; "о
вдруг бегущие дают знать нам, что епископ едет на плотине, и мы едва-едва
успели выйти к нему навстречу. Я подошел к самой карете, и первое слово его
было: "Давно ли я приехал в Княжичи!"
Когда вошли с ним, при пении запыхавшегося и слабого клира, в алтарь,
тогда только загорелся сер-ьичек в руках ктитора и начали зажигаться свечи".
Столько отец Фока употребил предусмотрительности и самых опытных
предосторожностей, чтобы владыка был "высмотрен", но вот как оно вышло
мизерно и жалостно: хор поет запыхавшись, архиерей проходит в алтарь
впотьмах, и тогда только еле-еле "загорается серничек в руках ктитора".
Так эти злополучные встречалыцики с их хромыми курьерами, слепыми
махальными и "раком" ползающими по церкви и "подтыкованными жинками",
выбились из сил и сбились с толку гораздо ранее, чем их толк и сила
потребовались на настоящее, полезное служение отечественной церкви.
Осмотрев антиминс и св. дары, архиерей пошел посмотреть, как живет
священник.
"Там (пишет отец Фока) я застал преосвященного, пересказывающего, что в
иных местах (конечно, киевской же епархии) священство не в пример хуже имеет
квартиры, и повествовал нам о ночлеге своем у одного пастыря, как там дули в
окна ветры, а под окнами хрюкали целую ночь свиньи".
Засим приходит какой-то "пьяный пан К-ский" - это епископу не нравится,
и он уезжает скорее, чем ожидали.

Проезжая через село Гореничи, где настоятельствовал сам автор дневника,
преосвященный был ласков; разговаривал с женою отца Фоки и его дочерями;
хвалил вышитую икону, выпил стакан чаю, "покушал ушички и свежейщего ляща и
проч. и запил мадерою".
"По моей просьбе, - продолжает о. Фока, - обещал зайти в храм
господень, который весь тотчас же _превратился в иллюминацию_".
У отца Фоки эта часть, как видно, была в таком порядке, что он мог ее
смело репрезентовать своему епископу. Но архиерей был, очевидно, утомлен
обилием почетных церемоний и "просил, чтобы не делать никакой встречи и
пения".
"Войдя в церковь не прямыми дверями, а прейдя инуде через пономарню",
его преосвященство "несколько сконфузился", заметив в храме десятка три
прихожан, и приложился к иконе божией матери".
Дневник не объясняет, чего именно "сконфузился" владыка, "заметив
десятка три прихожан", - показалось ли ему, что три десятка людей мало для
его приезда и "иллюминации", в которую "превратился" по этому случаю храм;
или ему уже до такой степени надоели сбегавшиеся ему навстречу люди, что
один их вид приводил его в смущение? Дневник также ничего не сообщает,
сказал ли что-яибудь архипастырь этому "малому стаду" верных? Видно только,
что он "приложился" к иконе и осмотрел "превратившийся в иллюминацию" храм.
А это очень жалко, потому что, как справедливо кем-то замечено, наши
простолюдины особенно любят "вероучительное слово", просто и прямо
обращенное к ним от высших лиц церковной иерархии, и некоторые из нынешних
архиереев,