а всю правду
выложат".
- Талант этот, - пояснил, тихо улыбнувшись, рассказчик, - это моя
печальная фигура, наводящая уныние на фронт: но кому что дано, тот с тем и
мыкайся.
"Бумаги все для вас уже готовы, - продолжал граф, - и деньги тоже. Но
вы едете только по одному нашему ведомству... Понимаете, только!"
"Понимаю", - говорю.
"Ни до каких злоупотреблений по другим ведомствам вам как будто дела
нет. Но это только так должно казаться, что нет, а на самом деле вы должны
узнать все. С вами поедут два способных к делу чиновника. Приезжайте,
засядьте за дело и вникайте будто всего внимательнее в канцелярский порядок
и формы судопроизводства, а сами смотрите во все... Призывайте местных
чиновников для объяснений и... смотрите построже. А назад не торопитесь. Я
вам дам знать, когда вернуться. Какая у вас последняя награда?"
Я отвечаю:
"Владимир второй степени с короной".
Граф снял своей огромной рукою его известный тяжелый бронзовый
пресс-папье "убитую птичку", достал из-под него столовую памятную тетрадь, а
правою рукою всеми пятью пальцами взял толстый исполин-карандаш черного
дерева и, нимало от меня не скрывая, написал мою фамилию и против нее "белый
орел".
Таким образом я знал даже награду, которая ожидала меня за исполнение
возложенного на меня поручения, и с тем совершенно спокойный уехал на другой
же день из Петербурга.
Со мною был мой слуга Егор и два чиновника из сената - оба люди ловкие
и светские.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Доехали мы, разумеется, благополучно; прибыв в город, наняли квартиру и
расположились все: я, мои два чиновника и слуга.
Помещение было такое удобное, что я вполне мог отказаться от
удобнейшего, которое мне предупредительно предлагал губернатор.
Я, разумеется, не хотел быть ему обязан ни малейшей услугой, хотя мы с
ним, конечно, не только разменялись визитами, но даже я раз или два был у
него на его гайденовских квартетах. Но, впрочем, я до музыки не большой
охотник и не знаток, да и вообще, понятно, старался не сближаться более, чем
мне нужно, а нужно мне было видеть не его галантность, а его темные деяния.
Впрочем, губернатор был человек умный и ловкий и своим вниманием мне не
докучал. Он как будто оставил меня в покое возиться с входящими и исходящими
регистрами и протоколами, но тем не менее я все-таки чувствовал, что вокруг
меня что-то копошится, что люди выщупывают, с какой бы стороны меня уловить
и потом, вероятно, запутать.
К стыду рода человеческого должен упомянуть, что не считаю в этом
совсем безучастными даже и прекрасный пол. Ко мне стали являться дамы то с
жалобами, то с просьбами, но при всем этом всегда еще с такими планами,
которым я мог только подивиться.
Однако я вспомнил совет Виктора Никитича, - "посмотрел построже", и
грациозные видения сникли с моего, неподходящего для них, горизонта. Но мои
чиновники имели в этом роде успехи. Я это знал и не препятствовал им ни
волочиться, ни выдавать себя за очень больших людей, за каких их охотно
принимали. Мне было даже полезно, что они там кое-где вращаются и
преуспевают в сердцах. Я требовал только, чтобы не случилось никакого
скандала и чтобы мне было известно, на какие пункты их общительности сильнее
налегает провинциальная политика.
Они были ребята добросовестные и все мне открывали. От них все хотели
узнать мою слабость и что я особенно люблю.
Им бы поистине этого никогда не добраться, потому что, благодаря Бога,
особенных слабостей у меня нет, да и самые вкусы мои, с коих пор себя помню,
всегда были весьма простые. Ем я всю жизнь стол простой, пью обыкновенно
одну рюмку простого хересу, даже и в лакомствах, до которых смолоду был
охотник, - всяким тонким желе и ананасам предпочитаю астраханский арбуз,
курскую грушу или, по детской привычке, медовый папошник. Не завидовал я
никогда ничьему богатству, ни знаменитости, ни красоте, ни счастью, а если
чему завидовал, то, можно сказать, разве одному здоровью. Но и то слово
зависть не идет к определению моего чувства. Вид цветущего здоровьем
человека не возбуждал во мне досадливой мысли: зачем он таков, а я не таков.
Напротив, я глядел на него только радуясь, какое море счастия и благ для
него доступно, и тут, бывало, разве иногда помечтаю на разные лады о
невозможном для меня счастии пользоваться здоровьем, которого мне не дано.
Приятность, которую доставлял мне вид здорового человека, развила во
мне такую же странность в эстетическом моем вкусе: я не гонялся ни за
Тальони, ни за Бозио и вообще был равнодушен как к опере, так и к балету,
где все такое искусственное, а больше любил послушать цыган на Крестовском.
Их этот огонь и пыл, эта их страстная сила движений мне лучше всего
нравились. Иной даже не красив, корявый какой-нибудь, а пойдет - точно сам
сатана его дергает, ногами пляшет, руками машет, головой вертит, талией
крутит - весь и колотит, и молотит. А тут в себе знаешь только одни немощи,
и поневоле заглядишься и замечтаешься. Что с этим можно вкусить на пиру
жизни?
Вот я и сказал моему чиновнику:
"Если вас, друг мой, будут еще расспрашивать: что мне более всего
нравится, скажите, что здоровье, что я больше всего люблю людей бодрых,
счастливых и веселых".
- Кажется, тут нет большой неосторожности? - приостановясь, вопросил
рассказчик.
Слушатели подумали, и несколько голосов отвечали:
- Конечно, нет.
- Ну и прекрасно, и я тоже думал, что нет, а теперь вы извольте дальше
слушать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Ко мне из палаты присылали в мое распоряжение на дежурство чиновника.
Так, он докладывал мне о приходящих, отмечал кое-что, и, в случае
надобности, сообщал адресы, за кем надо было послать или о чем-нибудь
сходить справиться. Чиновник дан был под стать мне - пожилой, сухой и
печальный. Впечатление производил нехорошее, но я мало обращал на него
внимания, а звали его, как я помню, Орнатский. Фамилия прекрасная, точно
герой из старинного романа. Но вдруг в один день говорят: Орнатский занемог,
и вместо его экзекутор прислал другого чиновника.
- Какой такой? - спрашиваю, - может быть, я лучше бы подождал, пока
Орнатский выздоровеет.
- Нет-с, - отвечает экзекутор, - Орнатский теперь не скоро, - он
запил-с, и запой у него продолжится, пока Ивана Петровича мать его
выпользует, а о новом чиновнике не извольте беспокоиться: вам вместо
Орнатского самого Ивана Петровича назначили.
Я на него смотрю и немножечко не понимаю: про какого это он мне про
самого Ивана Петровича говорит, и в двух строках два раза его проименовал.
- Что это, - говорю, - за Иван Петрович?
- Иван Петрович!.. это который у регистратуры сидит - помощник. Я
думал, что вы его изволили заметить: самый красивый, его все замечают.
- Нет, - говорю, - я не заметил, а как его зовут?
- Иван Петрович.
- А фамилия?
- Фамилия...
Экзекутор сконфузился, взялся тремя пальцами за лоб и силился
припомнить, но вместо того, почтительно улыбаясь, добавил:
- Простите, ваше превосходительство, вдруг как столбняк нашел и не могу
вспомнить. Фамилия его Аквиляльбов, но мы все его называем просто Иван
Петрович или иногда в шутку "Белый орел" за его красоту. Человек прекрасный,
на счету у начальства, жалованья по должности помощника получает
четырнадцать рублей пятнадцать копеек, живет с матушкой, которая некоторым
гадает и пользует. Позвольте представить: Иван Петрович дожидается.
- Да, уж если так нужно, то попросите, пожалуйста, сюда этого Ивана
Петровича.
"Белый орел! - думаю себе, - что это за странность. Мне орден следует
белый орел, а не Иван Петрович".
А экзекутор приотворил дверь и крикнул:
- Иван Петрович, пожалуйте.