что встречали его и что
он в самом деле очень мил и хорошо поет с гитарой и с фортепиано. И им он
тоже нравился. На другой день заходит протопоп. Он, как я побывал у него в
церкви, всякий праздник приносил мне просфору и на всех священноябедничал.
Он ни о ком хорошо не говорил и в этом отношении не делал исключения и для
Ивана Петровича, но зато священноябедник знал не только природу всякой вещи,
но и ее происхождение. Про Ивана Петровича он сам начал:
- Вам чинца обменили. Это все с умыслью...
- Да, - говорю, - какого-то Ивана Петровича дали.
- Ведом нам, как же, довольно ведом. Мой свояк, на которого место я
сюда переведен с обязательством воспитать сирот, он его и крестил... Отец-то
тоже был из колокольных дворян... в приказные вышел, а мать... Кира
Ипполитовна... Такое у нее имечко, - она по страстной любви к его родителю
уходом за него ушла... Скоро, однако, вкусила и горечи любовного зелья, а
потом и овдовела.
- Она сама сына воспитывала?
- Да какое его воспитание: в гимназии классов пять проучился, да и
пошел в писатели в уголовную палату... со временем помощником сделали...
А счастлив очень: в прошлом году коня с седлом в лотерею выиграл и с
губернатором на охоту нынче за зайцами ездил... Фортепиан, полковые выходили,
так разыгрывали, - опять тоже ему достался. Я пять билетов взял и не
выиграл, а он всего один, да и на тот получил. Сам музычит и Татьяну учит.
- Это кто же - Татьяна?
- Сиротку они взяли - ничего себе... черномазенькая. Он ее обучает.
Весь день проговорили об Иване Петровиче, а вечером слышу, у моего
Егора в комнатке что-то жужжит. Зову его и спрашиваю, что это у тебя такое?
- Это, - отвечает, - я пропилеи делаю.
- Что еще за пропилеи?
Иван Петрович, обратив внимание, что Егор скучает от бездействия,
принес ему пилок и дощечек от сигарных ящиков с наклеенными узорами и научил
его подставочки выпиливать. - Заказ дал к лотерее.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Утром в тот день, когда Иван Петрович вечером должен был и играть и
всех удивлять в картинах на пиру у губернатора, я не хотел его задерживать,
но он оставался при мне до обеда и даже очень насмешил меня. Я пошутил, что
ему надо бы жениться, а он отвечал, что предпочитает остаться "в девушках".
В Петербург его звал.
- Нет, - говорит, - ваше превосходительство, меня здесь все любят, да и
мать, и сиротка Таня у нас есть, я их люблю, а они для Петербурга не
годятся.
Удивительно какой гармоничный молодой человек! Я его даже обнял за эту
любовь к матери и сиротке, и мы расстались за три часа до картин.
На прощанье я сказал:
- Нетерпеливо жду вас видеть в разных видах.
- Надоем, - отвечал Иван Петрович.
Он ушел, а я пообедал один и прикорнул в кресле, чтобы быть бодрее, но
Иван Петрович не дал мне заснуть: он меня скоро и немножко странно
потревожил. Вдруг вошел очень спешной походкой, шумно оттолкнул ногою
стоявшие посередине комнаты стулья и говорит:
- Вот можете меня видеть; но только покорно вас благодарю - вы меня
сглазили. Я вам за это отомщу.
Я проснулся, позвонил человека и велел подавать одеваться, и сам себе
подивился: как ясно привиделся мне во сне Иван Петрович!
Приезжаю к губернатору - все освещено, и гостей уже много, но сам
губернатор, встречая меня, шепчет:
- Расстроилась самая лучшая часть программы: картины не могут
состояться.
- А что случилось?
- Тссс... я не хочу говорить громко, чтобы не портить общего впечатления.
Иван Петрович умер.
- Как!.. Иван Петрович!.. умер?!
- Да, да, да, - умер.
- Помилуйте, - он три часа тому назад был у меня, здоров-здоровешенек.
- Ну и вот, придя от вас, прилег на диван да и умер... И вы знаете...
я должен вам сказать на тот случай, чтобы его мать... она в таком безумии,
что может прибежать к вам... Она, несчастная, убеждена, что вы и есть
виновник смерти сына.
- Каким образом? Отравили его у меня, что ли?
- Этого она не говорит.
- Что же она говорит?
- Что вы Ивана Петровича сглазили!
- Позвольте... - говорю, - что за пустяки!
- Да, да, да, - отвечает губернатор, - все это, разумеется, глупости,
но ведь здесь провинция - здесь глупостям охотнее верят, чем умностям.
Разумеется, не стоит обращать внимания.
В это время губернаторша предложила мне карту.
Я сел, но что я только выносил за этою мучительною игрою - и сказать
вам не могу. Во-первых, мучит сознание, что этот милый молодой человек,
которым я так любовался, лежит теперь на столе, а во-вторых, мне
беспрестанно кажется, что все о нем шепчут и на меня указывают: "сглазил",
даже слышу это глупое слово "сглазил, сглазил", а в-третьих, позвольте вам
за истину сказать - я вижу везде самого Ивана Петровича!.. Так глаз, что ли,
наметался - куда ни взгляну - все Иван Петрович... То он ходит, прогуливается
по пустой зале, в которую открыты двери; то стоят двое разговаривают - и он
возле них, слушает. Потом вдруг около самого меня является и в карты
смотрит... Тут я, разумеется, и понесу с рук что попало, а мой vis-a-vis
обижается. Наконец даже другие стали это замечать, и губернатор шепнул мне
на ухо:
- Это вам Иван Петрович портит: он вам мстит за себя.
- Да, - говорю, - я действительно расстроен, и мне очень нездоровится.
Я прошу позволения расписать игру и меня уволить.
Это одолжение мне сделали, и я сейчас же поехал домой. Но я еду на
санях, и Иван Петрович со мною - то рядом сидит, то на облучке с кучером
явится, а лицом ко мне.
Думаю: не горячка ли у меня начинается?
Приехал домой - еще хуже. Чуть лег в постель и погасил огонь, - Иван
Петрович сидит на краю кровати и даже говорит:
- Вы, - говорит, - меня ведь в самом деле сглазили, я и умер, а мне
никакой надобности не было так рано умирать. В том-то и дело!.. Меня все так
любили, и тоже матушка, и Танюша - она еще недоучена. Какое им от этого
ужасное горе!
Я позвал человека и, как это ни было неловко, велел ему лечь у себя на
ковре, но Иван Петрович не боится; куда ни оборочусь - он торчит передо
мною, да и баста.
Насилу я утра дождался и первым делом послал одного из своих чиновников
к матери покойного, чтобы отвез и как можно деликатнее передал ей триста
рублей на похороны.
Тот возвращается и привозит деньги назад: говорит - не приняли.
- Что же, - спрашиваю, - сказали?
- Сказали, что "не надо: его добрые люди похоронят". Я, значит, был на
счету злых.
А Иван-то Петрович, как только я про него вспомню, сейчас тут и есть.
В сумерки не мог оставаться спокойно: взял извозчика и сам поехал,
чтобы взглянуть на Ивана Петровича и поклониться. Это ведь в обычае, и я
думал, что никого не обеспокою. А в карман взял все, что мог, - семьсот
рублей, чтобы упросить их принять хоть для Тани.

ГГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Видел Ивана Петровича: лежит "Белый орел" как подстреленный.
Таня тут же ходит. Такая, действительно, черномазенькая, лет
пятнадцати, в коленкоровом трауре и все покойника оправляет. По голове его
поправит и поцелует.
Какое терзание это видеть!
Попросил ее: нельзя ли мне поговорить с матерью Ивана Петровича.
Девушка отвечала: "хорошо" и пошла в другую комнату, а через минуту
отворяет дверь и приглашает взойти, но только что я вошел в комнату, где
сидела старушка, та сейчас встала и извиняется:
- Нет, простите меня, - я напрасно на себя понадеялась, я не могу вас
видеть, - и с этим ушла.
Я был не обижен и не сконфужен, а просто подавлен, и обратился к Тане:
- Ну, хоть вы, молодое существо, может быть, вы можете быть ко мне
добрее. Ведь я же, поверьте, не желал и не имел причины желать Ивану
Петровичу какого-нибудь несчастия, а тем меньше смерти.
- Верю, - уронила она.