Большие брани

(ОБЩЕСТВЕННАЯ ЗАМЕТКА)

То сей, то оный на бок гнется.

Опять превеликие и буйные брани настали в нашей литературе. Пребывая
по возможности в стороне от всех этих турниров, мы, может быть, не без
основания несем от кого-нибудь из наших читателей упрек, что мало следим за
литературными явлениями и относимся к ним, по-видимому, совсем безучастно.
Сознаемся, что известная доля подобной укоризны отчасти, может быть, нами и
заслужена: мы действительно не пишем ни срочных обозрений русских журналов,
ни периодически появляющихся критик и рецензий на новые книги. Но всего
этого мы не делаем отнюдь не по невниманию или неуважению к литературе, а
именно и по вниманию и по уважению к ней. Мы того убеждения, что
основательных, подробных и дельных критик писать в газете невозможно, а
потому и искать такой критики в какой бы то ни было газете будет всегда
труд напрасный. Газеты, посвященные разработке вопросов дня, не могут, да и
не обязаны отдавать большого места явлениям литературным. Известные газеты
так это и принимают, а другие, которым такой взгляд кажется ошибочным,
держатся иных обычаев. Эти последние посвящают очень большое внимание не
только всему появляющемуся в печати, но даже не манкируют и тем, что
происходит в самой жизненной среде литераторов. Некоторые из таких газет,
следя за поведением литераторов, при появлении произведений того или
другого из них напоминают публике, что вот этот автор человек хороший, а
этот сделал то-то и то-то, или даже и не объясняют, что именно он сделал, а
просто не одобряют его с нравственной стороны. Одна из таких газет была так
аккуратна, что однажды как-то заявляла даже, что один покойный критик
(тогда еще живой) бывает иногда пьян; а другая обличала одного редактора,
что он в карты играет.
Мы никогда не могли конкурировать в этом роде с многосторонними
изданиями, о которых упомянули. Особых усилий к приобретению сколько-нибудь
значащих и веских критических статей мы не употребляли как потому, что их
при нынешнем совершенном отсутствии критических дарований в среде наших
писателей негде достать, так опять и потому, что заботы об этом не считали
своим главным делом. Повторяем снова: вполне ценя и высоко ставя значение
критики, мы все-таки не гонимся за нею особенно и убеждены, что настоящее
место ее в журналах, а не в газетах, ибо газета, по всем условиям ее
издания, не может так внимательно заниматься критикою, как может делать это
месячный журнал. Обозреть книгу журнала или какого-нибудь отдельного
сочинения в газетном фельетоне, заключающемся приблизительно в трехстах
коротеньких строчках, и обозреть так, чтобы тут все дело было выслежено и
доказано, - это задача не только трудная, но, по нашему мнению, даже и
недостижимая. Стремясь достичь эту недостижимую задачу, критик-фельетонист
прежде всего манкирует доказательностью и заставляет себе верить на слово.
Стесненный пределами газетной статьи, он поневоле говорит с публикою, как
мог бы говорить разве только человек уже ауторизованный и аккредитованный
общественным доверием. Он говорит: такой-то роман хорош, а такой-то дурен,
и ему надо верить почти без всяких доказательств, потому что ему некогда,
да и негде приводить эти доказательства. Отсюда у всех таких критиков
укоренена привычка говорить бездоказательно, а эта привычка неминуемо
влечет вслед за собою другую привычку - говорить безответственно. Развязный
фельетонист объявляет одного писателя честным, другого бесчестным, одного
независимым, другого продажным, одного талантливым, другого бездарным, и
тоже не станет приводить в подкрепление своих слов ничего или приведет
ничего не стоящую сплетню, вздорный намек, и, конечно, и он дальше ни за
что не ответствует. Была ваша воля читать; в вашей же власти ему и верить
или не верить.

Но зачем же читать, если не верить? Им верят. Справедливость
заставляет сказать, что положительное отсутствие критических дарований,
вследствие которого наши журналы давно в корень оскудели критическими
статьями, у нас для многих отзывы фельетонистов преблагополучно заменяют
критику, и публика на это не только не жалуется, но даже этих фельетончиков
"спрашивает" и подчас очень нередко их "одобряет". Фельетонист объявит, что
вещь дурна, и публика повторит это и погудит насчет обруганного автора.
Фельетонист скажет, что этот роман фельетонен, и публика склоняется и к
этому приговору, даже вовсе не замечая того, что самое определение
фельетонности повести или романа она вычитала не более как в фельетоне. Что
приобретут наши читатели от того, если мы без всяких доказательств скажем,
что "Обрыв" г. Гончарова интересный и мастерской роман, а "Люди сороковых
годов" г. Писемского - роман из рук вон плохой и слабый? Читатели вполне
вправе не положиться на наши слова и вправе требовать, чтобы мы поддержали
свое мнение доказательствами, а если мы таких доказательств не представим,
то вправе не доверять нашему приговору. Излишнее доверие их в этом случае
не только было бы неуместно, но оно возлагало бы на нас и слишком большую
ответственность, которой мы вовсе не рискуем брать на себя.
Мы никогда не считали удобным домогаться такого безграничного доверия
к нашим суждениям по литературным вопросам и, не имея возможности
высказываться о литературных явлениях положительнее и доказательнее (как
это могут делать журналы), находили, что газета наша и ее читатели ничего
не потерпят, если мы вовсе не будем касаться чисто литературных вопросов
или будем касаться их лишь в некоторых особенных обстоятельствах и случаях.
Газета различествует от журнала не одним сроком выходов и формою
издания: у нее есть свои задачи, между которыми литературная критика
занимает не первое место. Если медицина поделила врачевство между
специалистами, и ныне уже терапевт не мешается в болезни хирурга и
ларингоскопист не врывается в область окулиста или офтальмиатра, то в
литературе тем паче давно уже, кажется, пора принять деление и по
неизменному закону политической экономии не стремиться в одни руки сделать
все, а делать лишь то, что удобнее приспособлена делать наша мастерская.
Здесь закон разделения труда.

Потом, у нас есть и другие причины, воздерживающие нас от вмешательств
в так называемые литературные дела. Чужой, а частию и свой собственный,
опыт убедил нас, что все подобного рода вмешательства весьма неприятны и
небезопасны: они отклоняют издание от его прямого назначения и увлекают его
нередко на путь бесконечной полемики, имеющей у нас совершенно особенный,
беспокойный и для многих нестерпимый характер брани. Начнется дело будто и
вправду о каком-то деле, а потом дело это бросится в сторону, а пойдет
вскрывание чужих тайн, чужих побуждений и критика чужой совести. Это
занятие, по нашему мнению, всего менее идет к тому, что мы должны делать,
исполняя свои обязательства перед нашими читателями. А к тому же мы не
питаем ни к чему подобному никаких влечений, считаем все это, с одной
стороны, несколько излишним для издания, а с другой, неприятным и скучным
для читателей, которым решительно все равно, например: действительно ли все
сотрудники журналов "Дела" и "Недели" все люди особой честности, какой
сотрудники других изданий никогда достигать не могут, или же возможно, что
честный человек случайно забежит и в "Сын отечества" и в "Русский вестник"?
Вмешаться в подобные разбирательства значит самим рисковать попасть в
колею, которая что дальше, то грязнее, что дальше, то зловоннее, а попав в
нее раз, ею придется идти, пока или самого какой-нибудь досужий человек
бесцеремонно оборвет и опачкает, или самому придется браться за такое же
точно занятие и ратовать против совестливости многих добрых людей,