как он сам
весь сух из воды вышел? А офицер, который имел желание получить себе
установленную медаль "за спасение погибавших", объяснял это счастливым
стечением обстоятельств, но объяснял нескладно и невероятно. Пошли будить
пристава, послали наводить справки.
А между тем во дворце по этому делу образовались уже другие, быстрые
течения.

6

В дворцовой караульне все сейчас упомянутые обороты после принятия
офицером спасенного утопленника в свои сани были неизвестны. Там
Измайловский офицер и солдаты знали только то, что их солдат Постников,
оставив будку, кинулся спасать человека, и как это есть большое нарушение
воинских обязанностей, то рядовой Постников теперь непременно пойдет под
суд и под палки, а всем начальствующим лицам, начиная от ротного до
командира полка, достанутся страшные неприятности, против которых ничего
нельзя ни возражать, ни оправдываться.
Мокрый и дрожащий солдат Постников, разумеется, сейчас же был сменен с
поста и, будучи приведен в кордегардию, чистосердечно рассказал
Н.И.Миллеру все, что нам известно, и со всеми подробностями, доходившими
до того, как инвалидный офицер посадил к себе спасенного утопленника и
велел своему кучеру скакать в Адмиралтейскую часть.
Опасность становилась все больше и неизбежнее. Разумеется, инвалидный
офицер все расскажет приставу, а пристав тотчас же доведет об этом до
сведения обер-полицеймейстера Кокошкина, а тот доложит утром государю, и
пойдет "горячка".
Долго рассуждать было некогда, надо было призывать к делу старших.
Николай Иванович Миллер тотчас же послал тревожную записку своему
батальонному командиру подполковнику Свиньину, в которой просил его как
можно скорее приехать в дворцовую караульню и всеми мерами пособить
совершившейся страшной беде.
Это было уже около трех часов, а Кокошкин являлся с докладом к государю
довольно рано утром, так что на все думы и на все действия оставалось
очень мало времени.

7

Подполковник Свиньин не имел той жалостливости и того мягкосердечия,
которые всегда отличали Николая Ивановича Миллера: Свиньин был человек не
бессердечный, но прежде всего и больше всего "службист" (тип, о котором
нынче опять вспоминают с сожалением). Свиньин отличался строгостью и даже
любил щеголять требовательностью дисциплины. Он не имел вкуса ко злу и
никому не искал причинить напрасное страдание; но если человек нарушал
какую бы то ни было обязанность службы, то Свиньин был неумолим. Он считал
неуместным входить в обсуждение побуждений, какие руководили в данном
случае движением виновного, а держался того правила, что на службе всякая
вина виновата. А потому в караульной роте все знали, что придется
претерпеть рядовому Постникову за оставление своего поста, то он и
оттерпит, и Свиньин об этом скорбеть не станет.
Таким этот штаб-офицер был известен начальству и товарищам, между
которыми были люди, не симпатизировавшие Свиньину, потому что тогда еще не
совсем вывелся "гуманизм" и другие ему подобные заблуждения. Свиньин был
равнодушен к тому, порицают или хвалят его "гуманисты". Просить и умолять
Свиньина или даже пытаться его разжалобить - было дело совершенно
бесполезное. От всего этого он был закален крепким закалом карьерных людей
того времени, но и у него, как у Ахиллеса, было слабое место.
Свиньин тоже имел хорошо начатую служебную карьеру, которую он,
конечно, тщательно оберегал и дорожил тем, чтобы на нее, как на парадный
мундир, ни одна пылинка не села: а между тем несчастная выходка человека
из вверенного ему батальона непременно должна была бросить дурную тень на
дисциплину всей его части. Виноват или не виноват батальонный командир в
том, что один из его солдат сделал под влиянием увлечения благороднейшим
состраданием, - этого не станут разбирать те, от кого зависит хорошо
начатая и тщательно поддерживаемая служебная карьера Свиньина, а многие
даже охотно подкатят ему бревно под ноги, чтобы дать путь своему ближнему
или подвинуть молодца, протежируемого людьми в случае. Государь, конечно,
рассердится и непременно скажет полковому командиру, что у него "слабые
офицеры", что у них "люди распущены". А кто это наделал? - Свиньин. Вот
так это и пойдет повторяться что "Свиньин слаб", и так, может, покор
слабостью и останется несмываемым пятном на его, Свиньина, репутации. Не
быть ему тогда ничем достопримечательным в ряду современников и не
оставить своего портрета в галерее исторических лиц государства
Российского.
Изучением истории тогда хотя мало занимались, но, однако, в нее верили
и особенно охотно сами стремились участвовать в ее сочинении.

8

Как только Свиньин получил около трех часов ночи тревожную записку от
капитана Миллера, он тотчас же вскочил с постели, оделся по форме и, под
влиянием страха и гнева, прибыл в караульню Зимнего дворца. Здесь он
немедленно же произвел допрос рядовому Постникову и убедился, что
невероятный случай совершился. Рядовой Постников опять вполне
чистосердечно подтвердил своему батальонному командиру все то же самое,
что произошло на его часах и что он, Постников, уже раньше показал своему
ротному капитану Миллеру. Солдат говорил, что он "богу и государю виноват
без милосердия", что он стоял на часах и, заслышав стоны человека,
тонувшего в полынье, долго мучился, долго был в борьбе между служебным
долгом и состраданием, и наконец на него напало искушение, и он не
выдержал этой борьбы: покинул будку, соскочил на лед и вытащил тонувшего
на берег, а здесь, как на грех, попался проезжавшему офицеру дворцовой
инвалидной команды.
Подполковник Свиньин был в отчаянии; он дал себе единственное возможное
удовлетворение, сорвав свой гнев на Постникове, которого тотчас же прямо
отсюда послал под арест в казарменный карцер, а потом сказал несколько
колкостей Миллеру, попрекнув его "гуманерией", которая ни на что не
пригодна в военной службе; но все это было недостаточно для того, чтобы
поправить дело. Подыскать если не оправдание, то хотя извинение такому
поступку, как оставление часовым своего поста, было невозможно, и
оставался один исход - скрыть все дело от государя...
Но есть ли возможность скрыть такое происшествие?
По-видимому, это представлялось невозможным, так как о спасении
погибавшего знали не только все караульные, но знал и тот ненавистный
инвалидный офицер, который до сих пор, конечно, успел довести обо всем
этом до ведома генерала Кокошкина.
Куда теперь скакать? К кому бросаться? У кого искать помощи и защиты?
Свиньин хотел скакать к великому князю Михаилу Павловичу (*3) и
рассказать ему все чистосердечно. Такие маневры тогда были в ходу. Пусть
великий князь, по своему пылкому характеру, рассердится и накричит, но его
нрав и обычай были таковы, что чем он сильнее окажет на первый раз
резкости и даже тяжко обидит, тем он потом скорее смилуется и сам же
заступится. Подобных случаев бывало немало, и их иногда нарочно искали.
"Брань на вороту не висла", и Свиньин очень хотел бы свести дело к этому
благоприятному положению, но разве можно ночью доступить во дворец и
тревожить великого князя? А дожидаться утра и явиться к Михаилу Павловичу
после того, когда Кокошкин побывает с докладом у государя, будет уже
поздно. И пока Свиньин волновался среди таких затруднений, он обмяк, и ум
его начал прозревать еще один выход, до сей поры скрывавшийся в тумане.

9

В ряду известных военных приемов есть один такой, чтобы в минуту
наивысшей опасности, угрожающей со стен осаждаемой крепости, не удаляться
от нее, а прямо идти под ее стенами. Свиньин решился не делать ничего
того, что ему приходило в голову сначала, а немедленно ехать прямо к
Кокошкину.
Об обер-полицеймейстере Кокошкине в Петербурге говорили тогда много
ужасающего и нелепого, но, между прочим,