утверждали, что он обладает
удивительным многосторонним тактом и при содействии этого такта не только
"умеет сделать из мухи слона, но так же легко умеет сделать из слона
муху".
Кокошкин в самом деле был очень суров и очень грозен и внушал всем
большой страх к себе, но он иногда мирволил шалунам и добрым весельчакам
из военных, а таких шалунов тогда было много, и им не раз случалось
находить себе в его лице могущественного и усердного защитника. Вообще он
много мог и много умел сделать, если только захочет. Таким его знали и
Свиньин, и капитан Миллер. Миллер тоже укрепил своего батальонного
командира отважиться на то, чтобы ехать немедленно к Кокошкину и
довериться его великодушию и его "многостороннему такту", который,
вероятно, продиктует генералу, как вывернуться из этого досадного случая,
чтобы не ввести в гнев государя, чего Кокошкин, к чести его, всегда
избегал с большим старанием.
Свиньин надел шинель, устремил глаза вверх и, воскликнув несколько раз:
"Господи, господи!" - поехал к Кокошкину.
Это был уже в начале пятый час утра.

10

Обер-полицеймейстера Кокошкина разбудили и доложили ему о Свиньине,
приехавшем по важному и не терпящему отлагательств делу.
Генерал немедленно встал и вышел к Свиньину в архалучке, потирая лоб,
зевая и ежась. Все, что рассказывал Свиньин, Кокошкин выслушивал с большим
вниманием, но спокойно. Он во все время этих объяснений и просьб о
снисхождении произнес только одно:
- Солдат бросил будку и спас человека?
- Точно так, - отвечал Свиньин.
- А будка?
- Оставалась в это время пустою.
- Гм... Я это знал, что она оставалась пустою. Очень рад, что ее не
украли.
Свиньин из этого еще более уверился, что ему уже все известно и что он,
конечно, уже решил себе, в каком виде он представит об этом при утреннем
докладе государю, и решения этого изменять не станет. Иначе такое событие,
как оставление часовым своего поста в дворцовом карауле, без сомнения
должно было бы гораздо сильнее встревожить энергического
обер-полицеймейстера.
Но Кокошкин не знал ничего. Пристав, к которому явился инвалидный
офицер со спасенным утопленником, не видал в этом деле никакой особенной
важности. В его глазах это вовсе даже не было таким делом, чтобы ночью
тревожить усталого обер-полицеймейстера, да и притом самое событие
представлялось приставу довольно подозрительным, потому что инвалидный
офицер был совсем сух, чего никак не могло быть, если он спасал
утопленника с опасностью для собственной жизни. Пристав видел в этом
офицере только честолюбца и лгуна, желающего иметь одну новую медаль на
грудь, и потому, пока его дежурный писал протокол, пристав придерживал у
себя офицера и старался выпытать у него истину через расспрос мелких
подробностей.
Приставу тоже не было приятно, что такое происшествие случилось в его
части и что утопавшего вытащил не полицейский, а дворцовый офицер.
Спокойствие же Кокошкина объяснялось просто, во-первых, страшною
усталостью, которую он в это время испытывал после целодневной суеты и
ночного участия при тушении двух пожаров, а во-вторых, тем, что дело,
сделанное часовым Постниковым, его, г-на обер-полицеймейстера, прямо не
касалось.
Впрочем, Кокошкин тотчас же сделал соответственное распоряжение.
Он послал за приставом Адмиралтейской части и приказал ему немедленно
явиться вместе с инвалидным офицером и со спасенным утопленником, а
Свиньина просил подождать в маленькой приемной перед кабинетом. Затем
Кокошкин удалился в кабинет и, не затворяя за собою дверей, сел за стол и
начал было подписывать бумаги; но сейчас же склонил голову на руки и
заснул за столом в кресле.

11

Тогда еще не было ни городских телеграфов, ни телефонов, а для спешной
передачи приказаний начальства скакали по всем направлениям "сорок тысяч
курьеров" (*4), о которых сохранится долговечное воспоминание в комедии
Гоголя.
Это, разумеется, не было так скоро, как телеграф или телефон, но зато
сообщало городу значительное оживление и свидетельствовало о неусыпном
бдении начальства.
Пока из Адмиралтейской части явились запыхавшийся пристав и
офицер-спаситель, а также и спасенный утопленник, нервный и энергический
генерал Кокошкин вздремнул и освежился. Это было заметно в выражении его
лица и в проявлении его душевных способностей.
Кокошкин потребовал всех явившихся в кабинет и вместе с ними пригласил
и Свиньина.
- Протокол? - односложно спросил освеженным голосом у пристава
Кокошкин.
Тот молча подал ему сложенный лист бумаги и тихо прошептал:
- Должен просить дозволить мне доложить вашему превосходительству
несколько слов по секрету...
- Хорошо.
Кокошкин отошел в амбразуру окна, а за ним пристав.
- Что такое?
Послышался неясный шепот пристава и ясные покрякиванья генерала...
- Гм... Да!.. Ну что ж такое?.. Это могло быть... Оли на том стоят,
чтобы сухими выскакивать... Ничего больше?
- Ничего-с.
Генерал вышел из амбразуры, присел к столу и начал читать. Он читал
протокол про себя, не обнаруживая ни страха, ни сомнений, и затем
непосредственно обратился с громким и твердым вопросом к спасенному:
- Как ты, братец, попал в полынью против дворца?
- Виноват, - отвечал спасенный.
- То-то! Был пьян?
- Виноват, пьян не был, а был выпимши.
- Зачем в воду попал?
- Хотел перейти поближе через лед, сбился и попал в воду.
- Значит, в глазах было темно?
- Темно, кругом темно было, ваше превосходительство!
- И ты не мог рассмотреть, кто тебя вытащил?
- Виноват, ничего не рассмотрел. Вот они, кажется. - Он указал на
офицера и добавил: - Я не мог рассмотреть, был испужамшись.
- То-то и есть, шляетесь, когда надо спать! Всмотрись же теперь и помни
навсегда, кто твой благодетель. Благородный человек жертвовал за тебя
своею жизнью!
- Век буду помнить.
- Имя ваше, господин офицер?
Офицер назвал себя по имени.
- Слышишь?
- Слушаю, ваше превосходительство.
- Ты православный?
- Православный, ваше превосходительство.
- В поминанье за здравие это имя запиши.
- Запишу, ваше превосходительство.
- Молись богу за него и ступай вон: ты больше не нужен.
Тот поклонился в ноги и выкатился, без меры довольный тем, что его
отпустили.
Свиньин стоял и недоумевал, как это такой оборот все принимает милостию
божиею!

12

Кокошкин обратился к инвалидному офицеру:
- Вы спасли этого человека, рискуя собственною жизнью?
- Точно так, ваше превосходительство.
- Свидетелей этого происшествия не было, да по позднему времени и не
могло быть?
- Да, ваше превосходительство, было темно, и на набережной никого не
было, кроме часовых.
- О часовых незачем поминать: часовой охраняет свой пост в не должен
отвлекаться ничем посторонним. Я верю тому, что написано в протоколе. Ведь
это с ваших слов?
Слова эти Кокошкин произнес с особенным ударением, точно как будто
пригрозил или прикрикнул.
Но офицер не сробел, а вылупив глаза и выпучив грудь, ответил:
- С моих слов и совершенно верно, ваше превосходительство.
- Ваш поступок достоин награды.
Тот начал благодарно кланяться.
- Не за что благодарить, - продолжал Кокошкин. - Я доложу о вашем
самоотверженном поступке государю императору, и грудь ваша, может быть,
сегодня же будет украшена медалью. А теперь можете идти домой, напейтесь
теплого и никуда не выходите, потому что, может быть, вы понадобитесь.
Инвалидный офицер совсем засиял, откланялся и вышел.
Кокошкин поглядел ему вслед и проговорил:
- Возможная вещь, что государь пожелает сам его видеть.
- Слушаю-с, - отвечал понятливо пристав.
- Вы мне больше не нужны.
Пристав вышел и, затворив за собою дверь, тотчас, по набожной привычке,
перекрестился.
Инвалидный офицер ожидал пристава внизу,