Дама и фефела

I

Весною 1894 года один из известных русских писателей высказал несколько
смелых мыслей о том, какие "подруги жизни" лучше для литератора -
образованные или необразованные. Разбиралось и то, какие удобства и
неудобства представляются литератору в сожительстве с женщиною образованного
и что он может встретить с простою женщиной малого развития. Предложенные
вопросы, может быть, и несерьезны, но они не лишены своего интереса. К
сожалению, возбудивший их автор почему-то, однако, не развил своих положений
и не доказал их основательности. В другом бойком органе ему возражали и
смешно и ехидно, но тоже не сказали ничего выясняющего дело. Верно, это так
и должно быть, "чтобы всегда оставалось сказать о женщинах нечто новое"
(Boufflers). Я тоже не имею ни малейшей претензии свести любопытный спор к
какому-нибудь решительному заключению, но я хочу дать кстати подходящие
иллюстрации, которые беру из моих воспоминаний о литераторской жизни.

II

Незадолго перед переходом "Отечественных записок" из рук Дудышкина и
Краевского под редакцию Некрасова и Салтыкова в этом журнале работал один
писатель, которого в нынешнем случае неудобно было бы называть по имени. В
данном случае его имя и не важно, так как интерес представляет само
положение лица и характер двух его подруг, из которых одна была "дама", а
другая "фефела". Дама была его "законная половина", а фефела - его
"беззаконница". Обе они имели для упоминаемого писателя очень серьезное
значение во время его жизни и различно исполнили свое призвание к его
потомству.
Я зазнал этого человека в 1865 году, когда Дудышкин напечатал в
"Отечественных записках" одну его статью, которая в публике многим
понравилась и привлекла автору благорасположение обоих редакторов, то есть
Ст. Сем. Дудышкина и А. А. Краевского. Писателю назначили плату по
восемьдесят рублей "за статью", и это его повело к худу: он был совершенно
счастлив и до того увлекся литературным успехом, что стал пренебрегать
своими служебными обязанностями. Служба у него по его специальности была
довольно сносная, и хотя она оплачивалась не щедро, а все-таки она
обеспечивала, его вернее, чем литература. Но с этих пор он службою не
дорожил, а занятиям литературою предавался с неудержимою страстью. К деньгам
вообще он был не только не жаден, но даже почти равнодушен и в употреблении
их безрасчетлив. К тому же он был очень нетребователен и спартански прост в
своих привычках. Как ни есть и где ни жить - это для него было все равно,
лишь бы только у него не была отнята возможность высказывать то, о чем он
думал и что признавал за нужное и полезное для общества. Каков бы он ни был
по его значению в литературе, но по характеру это был настоящий литератор,
которому, кроме того, что делается в литературе, все трын-трава. И его
нельзя было ни отманить, ни отбить от литературы, хотя бы ему при ней
пришлось умереть с голода. Такие люди тогда между писателями встречались не
в редкость: некоторые из них так верили в высокое значение своего
литературного призвания, что не считали за важное потерпеть ради идеи не
только лишения, но даже и муки... Вдобавок к этому настроению писателя его
осетило еще другое искушение: к нему начали писать сочувственные письма
разные незнакомки, и женские письма расшевелили в нем влюбчивость и
фантазии. Словом, успех совсем вскружил ему голову, а дамские письма даже
начали портить его характер и мешали ему исполнять все его обязанности -
служебные, литературные и супружеские, так как писатель, на его несчастие,
тогда уже был женат, и супруга у него была с характером. Женился он,
кажется, еще студентом, и во всяком случае гораздо ранее, чем прославился в
писательстве, а поставил он себя дома так неудачно, что жена считала себя
очень умною, а его называла "глупым" и никак не хотела верить тому, что он
может "сочинить" что-нибудь стоящее внимания. Это его сердило и оскорбляло,
и он старался изменить в жене такой неблагоприятный для него взгляд, но
достичь этого не мог. Более всего жене писателя казалось невероятным, что он
может что-нибудь понимать о супружеских обязанностях, а внимание посторон
них дам к ее мужу ее раздражало и довело ее до такой ярости, что она от
оскорблений на словах перешла к обидным действиям и явилась к А. А.
Краевскому возвестить ему свою победу и выразить журналу порицание за то,
что через его посредство у ее мужа "начались шашни с дамами".
А. А. Краевский выслушал ее, помычал и направил ее к Дудышкину, но сам
встревожился, пробурчал несколько раз "бог с ней" и распорядился, чтоб ее к
нему вперед не пускали.

III

Писатель был человек лет тридцати или тридцати двух, белокурый,
маленького роста, очень слабый и нервный, с небольшими голубыми глазками и
вихрястою шевелюрой. Нрав он имел добрый, но мелочный, раздражительный и,
что называется, "петушливый". Браком сочетался он "по состраданию". Тогда
такие благородные вещи тоже были в моде, и на них очень многие попались.
Приятель мой был из числа этих счастливцев и очень горько расплачивался за
свое великодушие. Супруга его имела над ним самые разносторонние
преимущества: по ее словам, она была старше его только на пять лет, но по
виду надо было думать, что разница была гораздо серьезнее, а притом она была
крепкая, сильная, очень предприимчивая и обладала счастливейшим женским
талантом - не бояться никаких скандалов. Обладая такими боевыми свойствами,
дама притом была также чрезвычайно неутомима как в натиске, так и в
преследовании. Муж с женою едва ли не с первых же дней брака не поладили, и
с тех пор они постоянно жили очень дурно, а по переезде их в Петербург жена
постаралась устроить так, что это скоро сделалось известно всем в редакции.
Прием, для этого употреблявшийся, был простой: дама, с виду очень
образованная, сама приходила в редакцию или в контору и жаловалась на мужа
всем: Дудышкину, Краевскому и т. д. до конторщика Боголюбова, который
выдавал деньги. Дама делала это не только без малейшей застенчивости, но и
без всякой нужды, просто как бы по влечению души. Впрочем, может быть, она
имела какую-нибудь цель понизить акции своего мужа, представляя его смешным
и пошлым. Скромность она не уважал а и без всякого стыда рассказывала самые
ужасные вещи о том, как грубо и бесцеремонно она обращается с мужем.
- Он хочет меня остановить жалкими словами, - говорила она. - Mais cest
drole! {Но это забавно! (франц.).} Как же он может на это надеяться, когда я
ему уже давно сказала, что я никакого скандала не боюсь? Je sais ce que jai
faire! {Я знаю, что мне делать! (франц.).}
Она, однако же, скоро всем надоела, и Дудышкин перестал ее принимать,
так же как и Краезский, но в контору она еще являлась и срамила мужа как
только находила возможным. Ей, конечно, не верили, но, однако, все-таки она
повредила мужу уж одним тем, и то сделала его смешным. Вдобавок она
вооружила против него Краевского, которого она подстерегла раз на его пути
от дома к Гимнастическому павильону и засыпала его претензиями, а когда он
стал от нее убегать, повторяя: "Ей-богу, ей-богу, я болен и ничего не могу!"
- она, не получив от него желаемого сочувствия, сказала ему вслух: "Quel
vieux idiot!" {Старый идиот! (франц.).} - и бросилась в открытые двери
Семионовской церкви, закричав с крыльца, что "проклянет его перед образом".
Краевский, впрочем, на нее не сердился и не оробел от проклятия, а говорил
вечером: "Бабы! я их знаю!" И он, кажется, действительно "знал баб", и
потому в редакции дело писателя облаживалось хорошо, но не так это выходило
в очах служебного начальства, к которому предприимчивая супруга тоже
являлась и говорила там, что ее "pique-assiette" {Блюдолиз, прихлебатель
(франц.).} не верит в бога: и непочтительно говорит о таких и таких особах,
чего-де она, как институтка, не может сносить и "доведет до сведения",