Детские годы

I

Я думаю, что я должен непременно написать свою повесть, или, лучше
сказать, - свою исповедь. Мне это кажется вовсе не потому, чтобы я находил
свою жизнь особенно интересною и назидательною. Совсем нет: истории,
подобные моей, по частям встречаются во множестве современных романов - и
я, может быть, в значении интереса новизны не расскажу ничего такого
нового, чего бы не знал или даже не видал читатель, но я буду рассказывать
все это не так, как рассказывается в романах, - и это, мне кажется, может
составить некоторый интерес, и даже, пожалуй, новость, и даже назидание.
Я не стану усекать одних и раздувать значение других событий: меня к
этому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа, требующая
закругления фабулы и сосредоточения всего около главного центра. В жизни
так не бывает. Жизнь человека идет как развивающаяся со скалки хартия, и я
ее так просто и буду развивать лентою в предлагаемых мною записках. Кроме
того, здесь, может быть, представит некоторый интерес, что эти записки
писаны человеком, который не будет жить в то время, когда его записки могут
быть доступны для чтения. Автор уже теперь стоит выше всех предрассудков
или предвзятых задач всяких партий и направлений и ни с кем не хочет
заигрывать; а это, надеюсь, встречается не часто. Я начну свою повесть с
детства, с самых первых своих воспоминаний: иначе нельзя. Англичане это
прекрасно поняли и давно для осязательного изображения характеров и духа
человека начинают свои романы с детства героев и героинь. Ребенок есть тот
же человек в миниатюре, которая все увеличивается.
"Дитя - это отец будущего человека", - говорят любящие эффект
французы, а здравый смысл наших предков еще глубже и проще выразил это
поговоркою: "каков в колыбельку, таков и в могилку".
Итак, прежде чем вы наступите на мою отшельническую могилу, не
откажитесь подойти к моей детской колыбели, - иначе, я боюсь, вы, как и
другие, будете недоумевать: зачем я очутился в монастырской ограде?
Поэт Бенедиктов, произведениями которого я вдохновлялся в дни моей
юности (я был юн тогда, когда еще юноши любили поэзию), однажды напугал
меня. Вычитав у него, что "счастье наше" не что иное, как "перл, опущенный
на дно", и что "кто лениво влагу тянет и боится, что хмельна", то, "слабый
смертный, не достанет он жемчужного зерна", я пленился другим образцом,
образцом человека, который, "согрев в душе отвагу, вдруг из чаши дочиста
гонит жизненную брагу в распаленные уста". Я с детства уже приспособлялся
припасть - и без передышки, без удержа, выпить мою чашу, достать со дна ее
заветный перл, и я ее выпил и - слышу над собою:

Вот счастливец! дотянулся;
Чашу разом о земь хлоп...
Браво, браво! оглянулся,
А за ним отверзтый гроб.

Да, это так: за мной отверзтый гроб - и в виду его я обращуся к моей
колыбели и попробую расставить легкие вехи для обозначения моих
скитальчеств между двумя крайними точками бытия.
Я был странный путник: бодрый, но неудержимо стремящийся вперед, я
беспрестанно терял тропу, путался, и когда я хотел поправиться, то
выходило, что я не знал, куда повернуть, и еще хуже запутывался.
Единственный поворот, сделав который я немножко ориентировался, это - тропа
в скит. Только усевшись здесь, в этой старой вышке, где догорает моя
лампада, после дум во тьме одиноких ночей, я приучил себя глядеть на все
мое прошлое как на те блудящие огоньки, мерцающие порою над кладбищем и
болотом, которые видны из моей кельи. Поздно вижу я, что искал света и
тепла там, где только был один заводящий в трясину блеск, и что вместо
полной чаши, которую я хотел выпить, я "вкушая вкусил мало меду и се аз
умираю".
Но начнем ab ovo {с начала (лат.)}, если не с самой колыбели, то хоть
с той поры, как я себя помню. Это тоже в своем роде момент довольно
оригинальный и, вероятно, не совсем такой, какой сберегся у каждого для
первого воспоминания.


Я в первый раз сознал свою индивидуальность с довольно возвышенной
точки: я держался обеими руками за нижнюю планку рамы и висел над тротуаром
за окном пятого этажа.
Случай этот был некогда предметом больших толков одного
густонаселенного польского города, где тогда стоял кавалерийский полк,
которым командовал мой отец; руки мои ослабели и готовы были выпустить
раму, вдруг меня за них кто-то схватил и втянул в комнату.
Для моих родных и домашних навсегда осталось тайною: как я очутился за
окном. Прислуга, смотрению которой я был поручен, уверяла, что меня сманул
и вытянул за окно бес; отец мой уверял, что виною всему мое фантазерство и
распущенность, за которые моя мать терпела вечные гонения; а мать... она
ничего не говорила и только плакала надо мною и шептала:
- Что такое делается в твоем маленьком сердчишке и в твоей головенке?
Но все это уже было, разумеется, после, а я буду последователен в этом
рассказе.
Я вылез за окно и повис на подоконнике, когда родителей моих не было
дома, - и оттого доставленный мною им сюрприз имел сугубый эффект:
возвращаясь домой в открытой коляске, они при повороте в свою улицу увидали
массу народа, с ужасом глядевшую на дом, в котором мы жили, - и, взглянув
сами по направлению, куда смотрели другие, увидали меня висящего на высоте
восьми сажен и готового ежеминутно оборваться и упасть на тротуарные плиты.
С матушкой сделался тяжкий и глубокий обморок, из которого ее едва
могли вывесть, меж тем как отец в это время успел взбежать наверх в свою
квартиру и, схватив меня за руки, спасти от неминуемого падения.
Я лучше и яснее всего в жизни помню вечер этого дня: я лежал в
детской, в своей кроватке, задернутой голубым ситцевым пологом. После своих
эквилибристических упражнений я уже соснул крепким сном - и, проснувшись,
слышал, как в столовой, смежной с моею детскою комнатой, отец мой и
несколько гостей вели касающуюся меня оживленную беседу, меж тем как сквозь
ткань полога мне был виден силуэт матери, поникшей головой у моей кроватки.
- Этот мальчишка - какое-то замечательное явление в природе, - говорил
мой отец и при том высказал спасение, что из меня со временем непременно
выйдет какой-нибудь совершенно неспособный к жизни фантазер. - Всмотритесь
вы в его глаза, - продолжал отец, - он все как будто что-то ловит взором и
к чему-то стремится... И не забудьте, что этот взгляд у него таков с самой
минуты его рождения. Я помню, когда меня привели к пеленальному столику, на
котором его управляла бабка, - он не плакал, а превнимательно рассматривал
ее лицо - и потом, переведя глаза еще выше, он начал еще внимательнее
разглядывать пестрый трафарет комнатного карниза. Я тогда же сказал: "Э, да
это, кажется, в свет пришел новый верхолет, которых и без него довольно".
- Однако вы могли в этом ошибиться, - отвечал ему один из гостей и
друг нашего дома.
- Да, - отвечал отец, - но у меня верный глаз, и я не ошибся. Моя жена
- даром, что она лютеранка, она верит в русского бога и привечает разных
бродячих монахов и странников, которых я, между нами сказать, терпеть не
могу; но представьте вы себе, что один из таких господ, какой-то Павлин, до
сих пор иногда пишущий нам непостижимые письма, смысл которых становится
ясен после какого-нибудь непредвиденного события, недели три тому назад
прислал нам письмо, в котором между всяким вздором было сказано: "а плод,
богу предназначенный он ангелом заповест сохранить во всех путях, и на
руках его возьмут, и не разбиется". Поверьте, я далек от суеверия и сам
недавно проучил одного ксендза, который показывал фальшивое чудо, - но я
уверен, что моему мальчишке, когда он остался один, здесь, в комнате,
непременно что-нибудь померещилось - и он потянулся за этим видением и
очутился за окном, где его могло сберечь только чудо.
Услыхав этот разговор, я начал припоминать, как это было,