чем следовало, другое делалось кое-как. Будучи сам
человеком очень честным, отец мой страдал излишнею доверчивостью и терпеть
не мог никакой подозрительности; это благородное свойство его души
послужило ему немножко во вред: занятых сумм недостало, и матушка нашлась
вынужденною взять еще несколько тысяч под вексель на покупку инструментов
для полковой музыки. Но зато теперь уже все было произведено на славу и
притом поспело в срок к своему времени. Я помню, как, перед самым смотровым
днем, музыканты принесли к нам на двор старые, измятые и изломанные
инструменты и вместо них взяли из высокой каменной кладовой блестящие новые
трубы, на которых тут же и сыграли перед окнами матери "Коль славен наш
господь в Сионе".
В прелестных глазах матери сияла беспредельная радость и благодарность
небу, которое помогло ей все это устроить для спокойствия мужа. Она
заплакала - и, выслав музыкантам вина и ассигнацию, бросилась на колени и,
прижав меня к своей груди, стала молиться...
В эту минуту в ее комнату взошел отец: он был, по-видимому, чем-то
очень озабочен и хотел было тотчас же выйти назад, - но, увидав молящуюся
мать, сам стал возле нее на колени, положил молча земной поклон и,
восклонясь, обнял матушку и меня и, поцеловав нас обоих, сказал:
- Каролина! это не может быть, чтобы ты была обыкновенная женщина.
- Кто же я? - спросила maman.
- Ты ангел, и даже, мне кажется, самый добрый ангел во всей вселенной.
О, зачем на земле не все женщины подобны тебе, чтобы сделать землю раем для
человека.
- Не говори этого, Павел, - отвечала матушка, - это лесть или
заблуждение, но... - добавила она с такими особенными слезами, каких я
никогда прежде не видывал, - но об одном тебя прошу: как бы ты ни увлекался
всем тем, что тебе покажется прекрасным, не отнимай ни одной капли твоей
любви от сына.
С этим матушка пододвинула меня рукою к отцу, а сама села в кресла и
закрыла глаза своими нежными белыми руками.
Отец мой показался мне очень смущенным: он как будто застыдился
чего-то по поводу приведенных мною кратких слов матери - и, небрежно обняв
меня, поцеловал в голову и проговорил:
- Да, да; что же ты... я ведь его люблю... право, люблю! я, брат
Меркул, тебя очень люблю, но только ты, пожалуйста, смотри не будь фантазер
и учись всему полезному, а то я тебя в гусары отдам.
Эта небольшая семейная сцена имела важное влияние в моем развитии, как
потому, что я из нее смутно уразумел тщательно скрываемую от меня драму
моих родителей, так и потому, что это единственная и последняя сцена, в
которой я видел моих родителей в таких задушевных отношениях.
Я во всю жизнь мою не переставал грустить о том, что детство мое не
было обставлено иначе, - и думаю, что безудержная погоня за семейным
счастием, которой я впоследствии часто предавался с таким безрассудным
азартом, имела первою своею причиною сожаление о том, что мать моя не была
счастливее, - что в семье моей не было того, что зовут "совет и любовь". Я
не знал, что слово "увлечение" есть имя какого-то нашего врага.
Увлечения! Боже мой, как печальны ваши следствия и как поздно человек
начинает понимать, что, поддаваясь вам без удержа, он оскорбляет не ту
узкую мораль, которая в разные времена послушна разным велениям, а рушит
вековечный завет, в разладе с которым нет места для счастья! Но об этом
речь впереди; я могу себя утешить, что, занимаясь историей моей жизни, я
еще не раз встречу удобный случай обратиться к этим мыслям, - а теперь буду
непрерывно продолжать мое повествование, дошедшее до события, которое я
должен назвать первою моею катастрофою.

III

Я не имел более ни времени, ни случая наблюдать отношения моих
родителей, потому что отец мой скоропостижно умер на другой день после
описанной мною сцены. С этого и началась та катастрофа, о которой я сказал
в конце предыдущей главы.
На первый раз самое ужасное в этом несчастии была его неожиданность.
Люди, которые всякий случай находят безразлично удобным для острот и
насмешек, говорили, что "полковник Праотцев зарезан на славу живой ниткой",
но этот скверный каламбур имеет очень точный смысл.
Дело было так: полк отца вышел к смотру в таком блестящем состоянии,
что осматривающему его лицу не оставалось ничего, кроме как хвалить и
благодарить. Все шло как нельзя лучше, но вдруг... О ужас! вдруг высокая
особа заметила, что на мундире одного из солдат ослабела пуговица. Были ли
тому виною поспешность работы или прелая нитка, но только когда особа с
безмерною радостью сделанного открытия дернула эту пуговицу, то злополучная
оловяшка сию же минуту отвалилась. Особа вскипела и пошла дергать все ниже
и ниже, шибче и шибче... За одною пуговицею последовала другая, третья:
особа их рвала, рвала с солдат и, наконец, в неистовейшем бешенстве
бросилась на самого моего отца с криком:
- Может быть, у вас и у самих все на живую нитку? - причем особа
схватила отца за пуговицу; но отец быстро дал шпоры коню - и, отскочив в
сторону, весь побагровел и ответил:
- Не троньте меня, ваше-ство: я щекотлив.
Особа повернула лошадь назад и понеслась, крича, по рядам:
- Скверно, мерзко: в сапожники вас; в сапожники!
Мать все это видела и слышала, стоя у открытого окна в зале, где был
приготовлен обеденный стол для офицеров полка и для самой особы. Теперь
этот стол был как насмешка над нашей семейной бедой. Но это еще было
полгоря в сравнении с тем, что ждало нас впереди. Беды ревнивы и дружны - и
не идут в одиночку, а бродят толпами. Прежде чем матушка могла сообразить и
обдумать, как встретить отца, который должен был возвратиться в гневе, -
двери залы растворились, и в них появился мой отец, поддерживаемый двумя
денщиками. Он молча указал глазами на кресло - и, когда его посадили,
сорвал с себя галстук и прохрипел:
- Попа!
Матушка кинулась к нему, а он схватил ее руку, прижал ее к лицу - и
тотчас же умер под шепот отходной, которую начал читать над ним прибежавший
полковой священник.
Так погиб от прелой нитки мой храбрый и честный, изрубленный в боях
отец, которого я мало знал и черты которого в настоящее время едва могу
воскресить в моей памяти. Едва помню его бравую военную фигуру, коротко
остриженную голову, усы и бакенбарды с седыми концами, горячий цвет лица и
синие глаза: вот и все.
Совсем не то с лицом матери. Мне даже становится совестно, что я не
умел поровну разделить моих привязанностей между моими родителями, - но это
уже так сложилось. Я беззаветно предал всю мою душу моей матери, небесный
образ которой безвыходно живет в моей душе. Два раза в жизни, когда я терял
его, я был на краю пропасти, и... тут снова являлся мне он, этот священный
лик с светлыми кудрями Скиавонэ и с глубокими очами познавшего свет
провидца. Отец мой был прав: матушка была бы красавица, если бы она не была
ангелом. Впоследствии, встретив у Оригена предположения, что ангелы могут
жить и в нашем обыкновенном человеческом теле, я всегда чувствовал, что я
одного такого видел и еще его увижу: он меня не позабудет; он меня
встретит, потому что... он моя мать!
Приводя себе на память впечатление, какое производила моя мать на
людей, которые ее видели в первый раз, я всегда припоминаю мнение Сократа,
что "познание есть только воспоминание того, что мы некогда знали". Впервые
встречая мою мать, всякий чувствовал, что он ее будто когда-то уже
встречал, и притом встречал в необыкновенную для себя минуту; каждому
мнилось, что она ему или уже когда-то сделала, или еще сделает что-то
доброе и хорошее. Одним словом, это было доброе, чудное лицо, о котором я
не буду говорить более - как потому, что рискую никогда не кончить с этим
описанием, так и потому, что вижу теперь перед собою этот священный для
меня лик,