Дурачок

Кого надо считать дураком? Кажется, будто это всякий знает, а если
начать сверять, как кто это понимает, то и выйдет, что все понимают о дураке
неодинаково. По академическому словарю, где каждое слово растолковано в его
значении, изъяснено так, что "дурак -- слабоумный человек, глупый, лишенный
рассудка, безумный, шут...". В подкрепление такого толкования приведен
словесный пример: "Он был и будет дурак дураком". "Дурачок -- смягчение
слова дурак". Ученее этого объяснения уже и искать нечего, а между тем в
жизни случается встречать таких дураков или дурачков, которым эта кличка
дана, но они, между тем, не безумны, не глупы и ничего шутовского из себя не
представляют... Это люди любопытные, и про одного такого я здесь и расскажу.
Был у нас в деревне безродный крепостной мальчик Панька. Рос он при
господском дворе, ходил в том, что ему давали, а ел на застольщине вместе с
коровницею и с ее детьми. Должность у него была такая, чтобы "всем
помогать"; это значило, что все должностные люди в усадьбе имели право
заставлять Паньку делать за них всякую работу, и он, бывало, беспрестанно
работает. Как сейчас его помню: бывало, зимою, -- у нас зимы бывают лютые,
-- когда мы встанем и подбежим к окнам, Панька уже везет на себе,
изогнувшись, большие салазки с вязанками сена, соломы и с плетушками колоса
и другого мелкого корма для скотины и птиц. Мы встаем, а он уже наработался,
и редко увидишь его, что он присядет в скотной избе и ест краюшку хлебца, а
запивает водою из деревянного ковшика.
Спросишь его, бывало:
-- Что ты, Паня, один сухой хлеб жуешь?
А он шутя отвечает:
-- Как так "с ухой"? -- он, гляди-ко, с чистой водицею.
-- А ты бы еще чего-нибудь попросил: капустки, огурца или картошечки!
А Паня головой мотнет и отвечает:
-- Ну, вот еще чего!.. Я и так наелся, -- слава те Господи!
Подпояшется и опять на двор идет таскать то одно, то другое. Работа у
него никогда не переводилась, потому что все его заставляли помогать себе.
Он и конюшни, и хлева чистил, и скоту корм задавал, и овец на водопой гонял,
а вечером, бывало, еще себе и другим лапти плетет, и ложился он, бывало,
позже всех, а вставал раньше всех до света и одет был всегда очень плохо и
скаредно. И его, бывало, никто и не жалеет, а все говорят:
-- Ему ведь ничего, -- он дурачок.
-- А чем же он дурачок?
-- Да всем...
-- А например?
-- Да что за пример! -- вон коровница-то все огурцы и картошки своим
детям отдает, а он, хоть бы что ему... и не просит у них, и на них не
жалуется. Дурак!

Мы, дети, не могли хорошо в этом разобраться, и хоть глупостей от
Паньки не слыхали, и даже видели от него ласку, потому что он делал нам
игрушечные мельницы и туезочки из бересты, -- однако и мы, как все в доме,
одинаково говорили, что Панька дурачок, и никто против этого не спорил, а
скоро вышел такой случай, что об этом уже и нельзя стало спорить.

Был у нас нанят строгий-престрогий управитель, и любил он за всякую
вину человека наказывать. Едет, бывало, на беговых дрожках и по всем
сторонам смотрит: нет ли где какой неисправности? И если заметит что-нибудь
в беспорядке -- сейчас же остановится, подзовет виноватого и приказывает:
-- Ступай сейчас в контору и скажи моим именем старосте, чтобы дали
тебе двадцать пять розог; а если слукавишь -- я тебе вечером при себе велю
вдвое дать.
Прощенья у него уж и не смели просить, потому что он этого терпеть не
мог и еще прибавлял наказание.
Вот раз. летом, едет этот управляющий и видит, что в молодых хлебах
жеребята ходят и не столько зелени рвут, сколько ее топчут и копытами с
корнями выколупывают...
Управитель и расшумелся.
А жеребят в этот год был приставлен стеречь мальчик Петруша, -- сын той
самой Арины-коровницы, которая Паньке картошек жалела, а все своим детям
отдавала. Петруша этот имел в ту пору лет двенадцать и был телом много
помельче Паньки и понежнее, за это его и дразнили "творожничком" -- словом,
он был мальчик у матери избалованный и на работу слабый, а на расправу
жидкий. Выгнал он жеребят рано утром "на росу", и стало его знобить, а он
сел да укрылся свиткою, и как согрелся, то на него нашел сон -- он и заснул,
а жеребятки в это время в хлеб и взошли.
Управитель, как увидал это, так сейчас стегнул Петю и говорит:
-- Пусть Панька пока и за своим, и за твоим делом посмотрит, а ты
сейчас иди в разрядную контору и скажи выборному, чтобы он тебе двадцать
розог дал; а если это до моего возвращенья домой не исполнишь, то я при себе
тогда тебе вдвое дам. Сказал это и уехал.
А Петруша так и залился слезами. Весь трясется, потому что никогда его
еще розгами не наказывали, и говорит он Паньке:
-- Брат милый, Панюшка, очень страшно мне... скажи, как мне быть?
А Панька его по головке погладил и говорит:
-- И мне тоже страшно было... Что с этим делать-то... Христа били...
А Петруша еще горче плачет и говорит:
-- Боюсь я идти и боюсь не идти... Лучше я в воду кинуся. А Панька его
уговаривал-уговаривал, а потом сказал:
-- Ну, постой же ты: оставайся здесь и смотри за моим и за своим делом,
а я скорей сбегаю, за тебя постараюся, -- авось тебя Бог помилует. Видишь,
ты трус какой.
Петруша спрашивает:
-- А как же ты, Панюшка, постараешься?
-- Да уж я штуку выдумал -- постараюся! И побежал Панька через поле к
усадьбе резвенько, а через час назад идет, улыбается.
-- Не робей, -- говорит, -- Петька, все сделано; и не ходи никуда -- с
тебя наказанье избавлено.
Петька думает:
"Все равно: надо верить ему", -- и не пошел; а вечером управляющий
спрашивает у выборного в разрядной избе:
-- Что, пастушонок утром приходил сечься?
-- Как же, -- говорит, -- приходил, ваша милость.
-- Взбрызнули его?
-- Да, -- говорит, -- взбрызнули.
-- И хорошо?
-- Хорошо, постаралися.
Дело и успокоилось, а потом узнали, что высекли-то пастушонка, да не
того, которого было назначено, не Петра, а Паньку, и пошло это по усадьбе и
по деревне, и все над Панькой смеялись, а Петю уже не стали сечь.
Что же, -- говорили, -- уже если дурак его выручил, нехорошо двух за
одну вину разом наказывать.
Ну, не дурак ли, взаправду, наш Панька был?

И так он все и дальше жил.
Сделалась через несколько лет в Крыме война, и начали набирать рекрут.
Плач по деревне пошел: никому на войне страдать-то не хочется. Особенно
матери о сыновьях убиваются -- всякой своего сына жалко.
А Паньке в это время уже совершенные годы исполнились, и он вдруг
приходит к помещику и сам просится:
-- Велите, -- говорит, -- меня отвести в город -- в солдаты отдать.
-- Что же тебе за охота?
-- Да так, -- отвечает, -- очень мне вдруг охота пришла.
-- Да отчего? Ты обдумайся.
-- Нет, -- говорит, -- некогда думать-то.
-- Отчего некогда?
-- Да нешто не слышно вам, что вокруг плачут, а я ведь любимый у
Господа, -- обо мне плакать некому, -- я и хочу идти.
Его отговаривали.
-- Посмотри-ка, мол, какой ты неуклюжий-то: над тобой на войне-то,
пожалуй, все расхохочутся. А он отвечает:
-- То и радостней: хохотать-то ведь веселее, чем ссориться; если всем
весело станет, так тогда все и замирятся. Еще раз сказали ему:
-- Утешай-ка лучше сам себя да живи дома! Но он на своем твердо стоял.
-- Нет, мне, -- говорит, -- это будет утешнее.
Его и утешили, -- отвезли в город и отдали в рекруты, а когда сдатчики
возвратились, -- с любопытством их стали расспрашивать:
-- Ну, как наш дурак остался там? Не видали ли вы его после сдачи-то?
-- Как же, -- говорят, -- видели.
-- Небось, смеются все над ним, -- какой увалень?
-- Да, -- говорят, -- на самых первых порах-то было смеялися, да он на
все на два рубля, которые мы дали ему награждения, на базаре целые ночвы
пирогов с горохом и с кашей купил и всем по одному роздал, а себя позабыл...
Все стали головами качать и стали ломать ему по половиночке. А он застыдился
и говорит: