Ото всего этого я спасался на такие дни к Фигуре. Там
была тишина и покой: играло на травке красивое дитя, светили добрые женские
очи, и тихо разговаривал всегда разумный и всегда трезвый Фигура.
Раз я ему и стал жаловаться на беспокойство, спозаранку начавшееся в
моём квартале, а он отвечает:
- И не говорите. Я сам нашего русского празднования с детства
переносить не могу, и всё до сих пор боюсь: как бы какой беды не было.
Бывало, нас кадетами проводят под качели и ещё говорят: "Смотрите - это
народное!" А мне ещё и тогда казалось: что тут хорошего - хоть бы это и
народное! У Исаии пророка читается: "праздники ваши ненавидит душа моя", - и
я недаром имел предчувствие, что со мною когда-нибудь в этом разгуле дурное
случится. Так и вышло, да только хорошо, что всё дурное тогда для меня
поворотилось на доброе.
- А можно узнать, что это такое было?
- Я думаю, что можно. Видите... это ещё когда вы у бабушки в рукаве
сидели, - тогда у нас были две армии: одна называлась первая, а другая -
вторая. Я служил под Сакеном... Вот тот самый Ерофеич, что и теперь ещё все
акафисты читает.

Сакен тогда ещё был жив. (Прим. автора.)

Великий, бог с ним, был богомолец, все на коленях молился, а то ещё на
пол ляжет и лежит, и лежит долго, и куда ни идёт, и что ни берёт - всё
крестится. Ему тогда и многие другие в этом в армии старались подражать и
заискивали, чтоб он их видел... Которые умели - хорошо выходило... И мне это
раз помогло так, что я за это до сих пор пенсию получаю. Вот каким это было
случаем.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Полк наш стоял на юге, в городе, - тут же был и штаб сего Ерофеича. И
попало мне идти в караул к погребам с порохом, под самое Светлое
воскресенье. Заступил я караул в двенадцать часов дня в чистую субботу, и
стоять мне до двенадцати часов в воскресенье.
Со мною мои армейские солдаты, сорок два человека, и шесть объездных
казаков.
Стал надходить вечер, и мне вдруг начало делаться чего-то очень
грустно. Молодой человек был, и привязанности были семейные. Родители ещё
были живы и сестра... но, самое главное, и драгоценнейшее мати... мати моя
добродетельница!.. Чудесная у меня была мати - предобрая и пренепорочная -
добром окрытая и в добре повитая. До того была милостива, что никого не
могла огорчить, ни человека, ни животного, - даже ни мяса, ни рыбы не
кушала, из сожаления к животным. Отец, бывало, спорит: "Помилуй, скажи:
сколько ж их разродится? Деваться будет некуда". А она отвечает: "Ну, это
ещё когда-то будет, а я этих сама выкормила, так они мне как родные. Я не
могу своих родных есть". И у соседей не ела: "Этих, - говорила, - я живых
видела: они мне знакомые, - не могу есть своих знакомых". А потом и
незнакомых не стала кушать. "Всё равно, - говорит, - с ними убийство
сделано". Священник её уговаривал, что "это от Бога показано", и в требнике
на освящение мясов молитву показывал, но её не переспорил. "Ну, и хорошо, -
отвечала она, - як вы прочитали, то вы и кушайте". Священник сказал отцу,
что это всё делают какие-нибудь "поныряющие в домы и прельщающие женища,
всегда учащеся и ни коли же в разум прийти могущие". А мать говорит отцу:
"Сё пустое: я никаких поныряющих не знаю, а так просто противно мне, чтобы
одно другое поедало".
Я о моей матери никогда не могу воспоминать спокойно, - непременно
расстроюсь. Так случилось и тогда. Скучно по матери! Хожу-похожу, соломинку
зубами со скуки кусаю и думаю: вот она теперь всех провожает в село, с
вечера на заутреню, а сама сироток сберёт, неодетых, невычесанных, - всех
сама у печки перемоет, головёнки им вычешет и чистые рубахи наденет... Как с
ней радостно! Если бы я не дворянин был, я при ней бы и жил и работал бы, а
не в карауле стоял. Что мы такое караулим?.. Всё для смертного бою... А
впрочем, что я так очень скучаю... - Стыдно!.. Я ведь жалованье за службу
получаю и чинов заслуживаю, а вон солдат - он совсем безнадёжный человек, да
ещё бьют его без милосердия, - ему куда для сравнения тяжелее... а ведь
живёт же, терпит и не куксится... Бодрости себе надо поддать - всё и
пройдёт. Что, думаю, самое лучшее может человек сделать, если ему самому
тяжело? То, другое, третье приходит в голову, и, наконец, опять самое ясное
приходит от матери: она, бывало, говорит: "Когда самому худо, тогда поспеши
к тем, кому ещё хуже, чем тебе"... Ну вот, солдатам хуже, чем мне...
Давай, думаю, я чем-нибудь солдат бедных обрадую! Угощу их, что ли,
чаем напою, - разговеюсь с ними на мои гроши!
Понравилось.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я позвал вестового, даю ему из своего кошелька денег и посылаю, чтобы
купил четверть фунта чаю, да три фунта сахару, да копу крашенок (шестьдесят
красных яиц), да хлеба шафранного на всё, сколько останется. Прибавил бы ещё
более, да у самого не было.
Вестовой сбегал и всё принёс, а я сел к столику, колю и раскладываю по
кусочкам сахар - и очень занялся тем по скольку кусков на всех людей
достанется.
И хоть небольшая забота, а сейчас, как я этим занялся, так и скука у
меня прошла, и я даже радостно сижу да кусочки отсчитываю и думаю: простые
люди - с ними никто не нежничает, - им и это участие приятно будет. Как
услышу, что отпустный звон прозвонят и люди из церкви пойдут, я поздороваюсь
- скажу: "Ребята! Христос воскресе!" и предложу им это моё угощение.
А стояли мы в карауле за городом, как всегда пороховые погреба бывают
вдалеке от жилья, а кордегардией у нас служили сени одного пустого погреба,
в котором в эту пору пороху не было. Тут в сенях и солдаты и я, - часовые
наружи, а казаки - трое с солдатами, а трое в разъезд уехали.
Из города нам, однако, звон слышен, и огни кое-как мелькают. Да и по
часам я сообразил, что уже время церковной службы непременно скоро кончится
- скоро, должно быть, наступит пора поздравлять и потчевать. Я встал, чтобы
обойти посты, и вдруг слышу шум... дерутся. Я - туда, а мне летит что-то под
ноги, и в ту же минуту я получаю пощёчину... Что вы смотрите? Да - настоящую
пощёчину, и трах - с одного плеча эполета прочь!
Что такое? Кто меня бьёт?
И главное дело - темно.
- Ребята! - кричу, - братцы! Что это делается?
Солдаты узнали мой голос и отвечают:
- Казаки, ваше благородие, винища облопались!.. дерутся.
- Кто же это на меня бросился?
- И вас, ваше благородие, это казак по морде ударил. Вон он и есть - в
ногах лежит без памяти, а двух там на погребице вяжут. Рубиться хотели.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Всё вдруг в голове у меня засуетилось и перепуталось. Тягчайшее
оскорбление! Молодо-зелено, на всё ещё я тогда смотрел не своими глазами, а
как задолбил, и рассуждение тоже было не своё, а чужое, вдолбленное, как
принято. Тебя ударили - так это бесчестие, а если ты побьёшь на отместку, -
тогда ничего - тогда это тебе честь..." Убить его, этого казака, я должен!..
зарубить его на месте!.. А я не зарубил. Теперь куда же я годен? Я битый по
щеке офицер. Все, значит, для меня кончено?.. Кинусь - заколю его!
Непременно надо заколоть! Он ведь у меня честь взял, он всю карьеру мою
испортил. Убить! за это сейчас убить его! Суд оправдает или не оправдает, но
честь спасена будет.
А в глубине кто-то и говорит: "Не убий!" Это я понял, кто! - Это так
бог говорит: на это у меня, в душе моей, явилось удостоверение. Такое,
знаете, крепкое несомненное удостоверение, что и доказывать не надо и
своротить нельзя. Бог! Он ведь старше и выше самого Сакена. Сакен
откомандует, да когда-нибудь со звездой в отставку выйдет, а бог-то веки
веков будет всей вселенной командовать! А если он мне не позволяет убить
того, кто меня бил, так что мне с ним делать? Что сделать? С кем
посоветуюсь?.. Всего лучше с тем, кто сам это вынес. Иисус Христос!.. Тебя
самого били?.. Тебя били,