и ты простил... а я что пред тобою... я червь...
гадость... ничтожество! Я хочу быть твой: я простил! я твой...
Вот только плакать хочется!.. плачу и плачу!
Люди думают, что я это от обиды, а я уже - понимаете... я уже совсем не
от обиды...
Солдаты говорят:
- Мы его убьем!
- Что вы!.. Бог с вами!.. Нельзя человека убивать!
Спрашиваю старшего: куда его дели?
- Мы, - говорит, - ему руки связали и в погреб его бросили.
- Развяжите его скорее и приведите сюда.
Пошли его развязать, и вдруг дверь из погреба наотмашь распахнулась, и
этот казак летит на меня прямо, как по воздуху, и, точно сноп, опять упал в
ноги и вопит:
- Ваше благородие!.. я несчастный человек!..
- Конечно, - говорю, - несчастный.
- Что со мною сделали!..
И плачет горестно так, что даже ревёт.
- Встань! - говорю.
- Не могу встать, я ещё в исступлении...
- Отчего ты в исступлении?
- Я непитущий, а меня напоили... У меня дома жена молодая и детки... и
отцы старички старые... Что я наделал?..
- Кто тебя упоил?
- Товарищи, ваше благородие, - заставили за живых и за мёртвых в
перезвон пить... Я непитущий!
И рассказал, что заехали они в шинок, и стали его товарищи неволить -
выпить для Светлого Христова воскресения, в самый первый звон, - чтобы всем
живым и умершим "легонько взгадалося", - один товарищ поднёс ему чару, а
другой - другую, а третью он уже сам купил и других потчевал, а дальше не
помнит, что ему пришло в голову на меня броситься, и ударить, и эполет
сорвать.
Вот вам и приключение! Теперь валяется в ногах, плачет, как дитя, и
весь хмель сошёл... Стонет:
- Детки мои, голубятки мои!.. Старички мои жалостные!.. женка
бессчастная!..

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Убивается бедняга, и люди все на него смотрят, и - вижу, и им тягостно,
а мне ещё более всех тяжело. А меж тем как я немножко раздумался, сердце-то
у меня уж назад пошло: рассуждать опять начинаю: ударь он меня наедине, я и
минуты бы одной не колебался - сказал бы: "Иди с миром и вперёд так не
делай". Но ведь это всё произошло при подначальных людях, которым я должен
подавать первый пример...
И вдруг это слово опять меня спасительно уловляет... какой такой нам
подан первый пример? Я ведь не могу же это забыть... я ведь не могу же,
чтобы Иисуса вспоминать, а при том ему совсем напротив над людьми делать...
"Нет, - думаю, - этого нельзя: я спутался - лучше я отстраню от себя
это пока... хоть на время, а скажу только то, что надо по правилу..."
Взял в руки яйцо и хотел сказать: "Христос воскрес!"- но чувствую, что
вот ведь я уже и схитрил. Теперь я не его - я ему уж чужой стал... Я этого
не хочу... не желаю от него увольняться. А зачем же я делаю как те, кому с
ним тяжело было... который говорил: "Господи, выйди от меня: я человек
грешный!" Без него-то, конечно, полегче... Без него, пожалуй, со всеми
уживешься... ко всем подделаешься...
А я этого не хочу! Не хочу, чтобы мне легче было! Не хочу!
Я другое вспомнил... Я его не попрошу уйти, а ещё позову... Приди -
ближе! и зачитал: "Христе, свете истинный, просвещаяй и освещаяй всякого
человека, грядущего в мир..."
Между солдатами вдруг внимание... кто-то и повторил:
- "Всякого человека!"
- Да, - говорю, - "всякого человека, грядущего в мир", - и такой смысл
придаю, что он просвещает того, кто приходит от вражды к миру. И ещё сильнее
голосом воззвал: - "Да знаменуется на нас, грешных, свет твоего лица!"
- "Да знаменуется!.. да знаменуется!" - враз, одним дыханием продохнули
солдаты... Все содрогнулись... все всхлипывают... все неприступный свет
узрели и к нему сунулись...
- Братцы! - говорю, - будем молчать!
Враз все поняли.
- Язык пусть нам отсохнет, - отвечают, - ничего не скажем.
- Ну, - я говорю, - значит, Христос воскрес! - и поцеловал первого
побившего меня казака, а потом стал и с другими целоваться. "Христос
воскрес!" - "Воистину воскрес!"
И вправду обнимали мы друг друга радостно. А казак всё плакал и
говорил: "Я в Иерусалим пойду бога молить... священника упрошу, чтобы мне
питинью наложил".
- Бог с тобой, - говорю, - ещё лучше и в Иерусалим не ходи, а только
водки не пей.
- Нет, - плачет, - я, ваше благородие, и водки не буду пить и пойду к
батюшке...
- Ну, как знаешь.
Пришла смена, и мы возвратились, и я отрапортовал, что всё было
благополучно, и солдаты все молчали; но случилось так, однако, что секрет
наш вышел наружу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

На третий день праздника призывает меня к себе командир, запирается в
кабинет и говорит:
- Как это вы, сменившись последний раз с караула, рапортовали, что у
вас всё было благополучно, когда у вас было ужасное происшествие!
Я отвечаю:
- Точно так, господин полковник, происшествие было нехорошее, но бог
нас вразумил, и всё кончилось благополучно.
- Нижний чин оскорбил офицера и остаётся без наказания... и вы это
считаете благополучным? Да у вас что же - нет, что ли, ни субординации, ни
благородной гордости?
- Господин полковник, - говорю, - казак был человек непьющий и
обезумел, потому что его опоили.
- Пьянство - не оправдание!
- Я, - говорю, - не считаю за оправдание, - пьянство - пагуба, но я
духу в себе не нашел доносить, чтобы за меня безрассудного человека
наказывали. Виноват, господин полковник, я простил.
- Вы не имели права прощать!
- Очень знаю, господин полковник, не мог выдержать.
- Вы после этого не можете более оставаться на службе.
- Я готов выйти.
- Да; подавайте в отставку.
- Слушаю-с.
- Мне вас жалко, - но поступок ваш есть непозволительный. Пеняйте на
себя и на того, кто вам внушил такие правила.
Мне стало от этих слов грустно, и я попросил извинения и сказал, что я
пенять ни на кого не буду, а особенно на того, кто мне внушил такие правила,
потому что я взял себе эти правила из христианского учения.
Полковнику это ужасно не понравилось.
- Что, - говорит, - вы мне с христианством! - ведь я не богатый купец и
не барыня. Я ни на колокола не могу жертвовать, ни ковров вышивать не умею,
а я с вас службу требую. Военный человек должен почерпать христианские
правила из своей присяги, а если вы чего-нибудь не умели согласовать, так вы
могли на всё получить совет от священника. И вам должно быть очень стыдно,
что казак, который вас прибил, лучше знал, что надо делать: он явился и
открыл свою совесть священнику! Его это одно и спасло, а не ваше прощение.
Дмитрий Ерофеич простил его не для вас, а для священника, а солдаты все,
которые были с вами в карауле, будут раскассированы. Вот чем ваше
христианство для них кончилось. А вы сами пожалуйте к Сакену; он сам с вами
поговорит - ему и рассказывайте про христианство: он церковное писание все
равно как военный устав знает. А все, извините, о вас того мнения, что вы,
извините, получив пощёчину, изволили прощать единственно с тем, чтобы это
бесчестие вам не помешало на службе остаться... Нельзя! Ваши товарищи с вами
служить не желают.
Это мне, по тогдашней моей молодости, показалось жестоко и обидно.
- Слушаю-с, - говорю, - господин полковник, я пойду к графу Сакену и
доложу всё, как дело было, и объясню, чему я подчинился - всё доложу по
совести. Может быть, он иначе взглянет.
Командир рукой махнул.
- Говорите что хотите, но знайте, что вам ничто не поможет. Сакен
церковные уставы знает - это правда, но, однако, он всё-таки пока ещё
исполняет военные. Он ещё в архиереи не постригся.
Тогда между военными ходили разные нелепые слухи о Сакене: одни
говорили, будто он имеет видения и знает от ангела - когда надо начинать
бой; другие рассказывали вещи ещё более чудные, а полковой казначей, имевший
большой круг знакомства с купцами,