уверял, будто Филарет московский говорил
графу Протасову: "Если я умру, то Боже вас сохрани, не делайте
обер-прокурором Муравьёва, а митрополитом московским - киевского ректора
(Иннокентия Борисова). Они только хороши кажутся, а хорошо не сделают; а вы
ставьте на своё место Сакена, а на моё - самого смирного монаха. Иначе я вам
в тёмном блеске являться стану".

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Я тогда ни за что не хотел, чтобы Сакен допускал, будто я простил и
скрыл полученную мною пощёчину из-за того, чтобы мне можно было на службе
оставаться. Ужасная глупость! Не всё ли это равно? Теперь это кажется
смешно, а в тогдашнем диком состоянии я в самом деле полагал немножко свою
честь в таких пустяках, как постороннее мнение... Ночей не спал: одну ночь в
карауле не спал, а потом три ночи не спал от волнения.. Обидно было, что
товарищи обо мне нехорошо думают и что Сакен обо мне нехорошо думает! Надо,
видите, так, чтобы все о нас хорошо думали!..
Опять из-за этого всю ночь не спал и на другой день встал рано и
являюсь утром в сакенскую приёмную. Там был только ещё один аудитор, а потом
и другие стали собираться. Жужжат между собою потихонечку, а у меня знакомых
нет - я молчу и чувствую, что сон меня клонит, - совсем некстати. А глаза
так и слипаются. И долго я тут со всеми вместе ожидал Сакена, потому что он
в этот день, как нарочно, не выходил: всё у себя в спальне перед чудотворной
иконой молился. Он ведь был страшно богомолен: непременно каждый день читал
утренние и вечерние молитвы и три акафиста, а то иногда зайдется до
бесконечности. Случалось, до того уставал на коленях стоять, что даже падал
и на ковре ничком лежал, а всё молился. Мешать ему или как-нибудь перебить
молитву считалось - боже сохрани! На это, кажется, даже при штурме никто бы
не отважился, потому что помешать ему - всё равно что дитя разбудить, когда
оно не выспалось. Начнет кукситься и капризничать, и тогда его ничем не
успокоишь. Адъютанты у него это знали, - иные и сами тоже были богомолы -
другие притворялись. Он не разбирал и всех таких любил и поощрял.
Как только, бывало, он покажется, штабные сейчас различали, если он
намолился, и тогда в хорошем расположении, и все бумаги несли, потому что,
намолившись, он добр и тогда всё подпишет.
На мою долю как раз такое счастие и досталось: как Сакен вышел ко всем
в приемную, так один опытный говорит мне:
- Вы хорошо потали; нынче его обо всём можно просить; он теперь
намолившись.
Я полюбопытствовал:
- Почему это заметно?
Опытный отвечает:
- Разве не видите - у него колени белеются, и над бровями светлые
пятнышки... как будто свет сияет... Значит, будет ласковый.
Я сияния над бровями не отличил, а панталоны у него на коленях
действительно были побелевши.
Со всеми он переговорил и всех отпустил, а меня оставил на самый послед
и велел за собою в кабинет идти.
"Ну, - думаю, - тут будет развязка". И сон прошёл.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В кабинете у него большая икона в дорогой ризе, на особом возвышении, и
трисоставная лампада в три огня горит.
Сакен прежде всего подошёл к иконе, перекрестился и поклонился в землю,
а потом обернулся ко мне и говорит:
- Ваш полковой командир за вас заступается. Он вас даже хвалит -
говорит, что вы были хороший офицер, но я не могу, чтобы вас оставить на
службе!
Я отвечаю, что я об этом и не прошу.
- Не просите! Почему же не просите?
- Я знаю, что это нельзя, и не прошу о невозможном.
- Вы горды!
- Никак нет.
- Почему же вы так говорите - "о невозможном?" Французский дух!
гордость! У бога всё возможно! Гордость!
- Во мне нет гордости.
- Вздор!.. Я вижу. Всё французская болезнь!.. своеволие!.. Хотите всё
по-своему сделать!.. Но вас я действительно оставить не могу. Надо мною тоже
выше начальство есть... Эта ваша вольнодумная выходка может дойти до
государя... Что это вам пришла за фантазия!..
- Казак, - говорю, - по дурному примеру напился пьян до безумия и
ударил меня без всякого сознания.
- А вы ему это простили?
- Да, я не мог не простить!..
- На каком же основании?
- Так, по влиянию сердца.
- Гм!.. сердце!.. На службе прежде всего долг службы, а не сердце... Вы
по крайней мере раскаиваетесь?
- Я не мог иначе.
- Значит, даже и не каетесь?
- Нет.
- И не жалеете?
- О нём я жалею, а о себе нет.
- И ещё бы во второй раз, пожалуй, простили?
- Во второй раз, я думаю, даже легче будет.
- Вон как!.. вон как у нас!.. солдат его по одной щеке ударил, а он ещё
другую готов подставить.
Я подумал: "Цыц! не смей этим шутить!" - и молча посмотрел на него с
таковым выражением.
Он как бы смутился, но опять по-генеральски напетушился и задает:
- А где же у вас гордость?
- Я сейчас имел честь вам доложить, что у меня нет гордости.
- Вы дворянин?
- Я из дворян.
- И что же, этой... noblesse oblige... {благородное происхождение
обязывает (франц.)} дворянской гордости у вас тоже нет?
- Тоже нет.
- Дворянин без всякой гордости?
Я молчал, а сам думал:
"Ну да, ну да: дворянин, и без всякой гордости, - ну что же ты со мной
поделаешь?"
А он не отстает - говорит:
- Что же вы молчите? Я вас спрашиваю об этой - о благородной гордости?
Я опять промолчал, но он ещё повторяет:
- Я вас спрашиваю о благородной гордости, которая возвышает человека.
Сирах велел "пещись об имени своем"...
Тогда я, чувствуя себя уже как бы отставным и потому человеком
свободным, ответил, что я ни про какую благородную гордость ничего в
Евангелии не встречал, а читал про одну только гордость сатаны, которая
противна богу.
Сакен вдруг отступил и говорит:
- Перекреститесь!.. Слышите: я вам приказываю, сейчас перекреститесь!
Я перекрестился.
- Ещё раз!
Я опять перекрестился.
- И ещё... до трех раз!
Я и в третий раз перекрестился.
Тогда он подошёл ко мне и сам меня перекрестил и прошептал:
- Не надо про сатану! Вы ведь православный?
- Православный.
- За вас восприемники у купели отреклись от сатаны... и от гордыни и от
всех дел его и на него плюнули. О бунтовщик и отец лжи. Плюньте сейчас.
Я плюнул.
- И ещё!
Я ещё плюнул.
- Хорошенько!.. До трёх раз на него плюньте!
Я плюнул, и Сакен сам плюнул и ногою растер. Всего сатану мы оплевали.
- Вот так!.. А теперь... скажите, того... Что же вы будете с собой
делать в отставке?
- Не знаю ещё.
- У вас есть состояние?
- Нет.
- Нехорошо! Родственники со связями есть?
- Тоже нет.
- Скверно! На кого же вы надеетесь?
- Не на князей и не на сынов человеческих: воробей не пропадает у бога,
и я не пропаду.
- Ого-го, как вы, однако, начитаны!.. Хотите в монахи?
- Никак нет - не хочу.
- Отчего? Я могу написать Иннокентию.
- Я не чувствую призвания в монахи.
- Чего же вы хотите?
- Я хочу только того, чтобы вы не думали, что я умолчал о полученном
мною ударе из-за того, чтобы остаться на службе: я это сделал просто...
- Спасти свою душу! Понимаю вас, понимаю! я вам потому и говорю: идите
в монахи.
- Нет, я в монахи не могу, и спасать свою душу не думал, а просто я
пожалел другого человека, чтобы его не били насмерть палками.
- Наказание бывает человеку в пользу. "Любяй наказует". Вы не
дочитали... А впрочем, мне вас всё-таки жалко. Вы пострадали!.. Хотите в
комиссариатскую комиссию?
- Нет, благодарю покорно.
- Это отчего?
- Я не знаю, право, как вам об этом правдивее доложить... я туда
неспособен.
- Ну, в провианты?
- Тоже не гожусь.
- Ну, в цейхвартеры! - там, случается, бывают люди и честные.