Нефора спросила её о Зеноне.
Босоногая девочка тряхнула своими синими кудрями и отвечала:
- Конечно, я знаю, где живёт красивый и добрый Зенон. Я ношу ему молоко
от наших коз, и он часто дарит мне дыни и виноград из своего сада. Ни
добрей, ни красивей Зенона нет человека на свете. Поверни вправо по третьей
тропинке, и ты увидишь поляну, с которой вдали заблестят воды Нила, а перед
тобою прямо будет сад, в том саду белый дом с пёстрою крышей и большой
медный аист над входом, - это и есть жилище Зенона.
Нефора взяла указанное ей направление, но опять скоро смешалась в
извивах тропин и могла заблудиться. По счастию, ей встретился человек
мрачного вида, с треугольным шрамом на лбу и с большою корзиной, в которой
видны были плоды, фляга с питьём и большая красная рыба. Нефора спросила его
о Зеноне, а человек ей отвечал:
- Я служитель Зенона, но я не могу возвратиться, чтобы проводить тебя к
нему, потому что я поспешаю соединиться с своими единоверцами - мы идём
справлять таинство Митры. Господин мой меня отпустил послужить моей вере и
остался теперь один в своём доме. Обогни тот большой куст роз, и ты увидишь
дорожку, которая прямо приведёт тебя к его дому. Зенон теперь один, он занят
работой, но дверь в его мастерскую открыта.
Сказав это, перс показал ей, как надо проехать через поляну, где зрели
ароматные дыни, и Нефора, проехав меж сирени, жасминов и роз, увидала вдали,
как катил воды Нил, а вблизи, в чаще кустов, стоял белый домик, и на нём,
как живой, медный аист на белом фронтоне. Вокруг было всё тихо; синее небо
расстилалось как ровно покрытый шатёр; солнце горело, в воздухе стоял зной;
на белом карнизе рядком сидели и пели чёрные дрозды. Вокруг дома было
множество лилий и роз, а у самых стен и у белого мраморного порога лежали
целые пласты зелёного диарита. Здесь было свежо, тихо и целомудренно: здесь
жил художник.
Усталая от далёкого переезда и от жара, Нефора сошла с седла и отослала
мула и провожатого вдаль под дерево, а сама осталась перед открытою дверью
Зенона. Теперь она, не переступая порога, могла видеть всю его мастерскую.
Это была очень большая и высокая квадратная комната без окон; мягкий свет
проникал в неё через потолок, сквозь фиолетовую слюду, отчего все вещи
казались обвитыми как будто эфирною дымкой. Посередине комнаты на
полированном красном порфире красовался бронзовый ибис, и из его клюва
струилась свежая вода; стены окружены были колоннами и ровно окрашены
красновато-коричневою краской, на которой резко выделялись белые мраморные и
лепные фигуры, изображавшие людей и животных. Здесь были и лёгкие маски
женщин, и тяжёлые головы фараонов, и задумчивые морды верблюдов, и хищные
пасти крокодилов. Зенон, как большинство художников того давнего времени,
знал не одну златокузню. Подобно известному со времен Амазиса художнику
Феодору, Зенон был и архитектор, и плавильщик, и лепщик, и ваятель, и во
всём он был мастер, и знаток, и любитель всякого изящества, о чем и не
мудрено было заключить по его жилищу, перед которым теперь стояла Нефора,
вдыхая оттуда прохладную свежесть и аромат, разливавшийся из красивых, яркою
поливой покрытых тазов, в которых рос золотистый мускус и напоял всю
атмосферу своим запахом. Посреди всех художественных произведений искусства,
наполнявших покой, стоял сам художник.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Напомним, что Зенону шёл тридцать первый год. Он родился в Милете от
красивой гречанки и галла. Природа дала ему стройный стан, сильные руки,
огромную массу белокурых волос и огненные чёрные глаза, в которых светилась
самая пленительная доброта и благородная твёрдость. Он был в длинном хитоне
из мягкой шёлковой материи серого цвета, с бледно-розовыми кружками по краю,
ноги его были обуты в лёгкие жёлтые сандалии, а буйные русые волосы схвачены
тонким золотым обручиком с бирюзою на лбу.
Он стоял спиной к двери, облокотясь на подставку, на которой лежала
глыба глины для лепки, и рассматривал с сосредоточенностью деталь своей
модели.
- Зенон! - позвала его Нефора.
Он вздрогнул и оборотился. Нефора нашла, что лицо его прекрасно, и
переступила к нему за порог в его мастерскую.
- Ты не должен сердиться, что я прихожу к тебе, художник. Меня
привлекла к тебе твоя слава. Женщин влечёт к себе слава, а ты славный
художник. Я не здесь рождена и никогда тебя не видала, но слава твоя мне
известна. У меня есть тоже слава моя, которая не стоит твоей: в Антиохии
меня называли "звездою между красавиц", но я прихожу к тебе за советом:
помоги мне, художник!
- В чем нужна тебе моя помощь?
- Прежде всего позволь мне быть твоею гостьей и дай отдохнуть мне у
тебя от несносного зноя.
- Входи и будь моею гостьей.
Нефора вошла, сняла покрывало и села в широкое кресло, покрытое кожей
пантеры.
Застигнутый так внезапно врасплох, "златокузнец" сразу ощутил себя как
бы во власти посетившей его бойкой и настойчивой гостьи. Он подал воды ей и
положил к её ногам мягкую подушку, а сам стал перед нею и смотрел на неё,
сложив свои руки на груди среди мягких складок хитона. Его поразила
замечательная красота Нефорис, которая, спустив покрывало, явилась одетой
так изящно к лицу, что природная прелесть её лица блистала ещё ярче.
Небольшая на круглой шее головка Нефоры была покрыта широким и тонким кефье
в голубых и белых полосах: мягкие складки этой искусно положенной, изящной
повязки облегали, как воздух, её лицо и чёрно-синие кудри. Кефье было
перевязано жёлтым шнуром. Уши, руки и пальцы Нефоры были украшены серьгами,
кольцами и браслетами, а на стройной шее лежало золотое ожерелье из
множества мелких цепочек, и на конце каждой из них дрожали жемчужные перлы.
Ресницы Нефоры были подведены по египетской моде, концы пальцев слегка
подрумянены, а тонкие ногти напудрены розовым перламутром. Гибкий стан
Нефоры охватывала лёгкая туника полосатой материи - розовой с белым, а
вместо пояса ей служил золотистый шёлковый шнур, у одной из кистей которого
висело маленькое зеркальце и такой же маленький сверленый из самоцветного
камня флакон с пахучею индийской эссенцией. Но всего больше поражало
необыкновенно живое и изменчивое выражение её нежного и страстного лица,
линии которого так часто менялись, что, казалось, их совсем уловить
невозможно.
Усевшись небрежно в кресло, Нефора, не ожидая расспросов хозяина, сама
рассказала ему, в чем её надобность. Она сказала, что желает во что бы то ни
стало иметь к предстоящей палестре самую изящную диадему работы Зенона, а он
ей отвечал, что это невозможно, ибо всё время его до предстоящей палестры
уже распределено им для исполнения других, ранее полученных заказов.
- А правду ли ты это говоришь? Можешь ли ты мне сказать: для кого
именно ты теперь взялся работать?
- Я думаю, что это я вправе сказать, - отвечал неосторожно художник и
назвал Родопис и Сефору, тех самых, которых всех сильнее Нефора желала
превзойти своею красотой, появись в первый раз на александрийской палестре.
- Родопис и Сефора! - воскликнула Нефора. - Неужто же я меньше их стою
в очах человека, который способен ценить изящное в мире?
- Человек прежде всего должен исполнять то, что составляет его долг.
- Долг художника служить красоте, и я тебе даю к тому наилучшее
средство. Зачем ты будешь напрасно тратить талант свой для плосколобой
Родопис и скуластой Сефоры? Им всё равно искусство твоё не поможет, и они в
диадемах твоих не станут изящней; но укрась ты Нефору, приложи красоту убора
к её красоте - палестра забудет ристанье, а заплещет моей красоте и твоему
искусству, художник.
И когда Нефора увидала, что художник ей внимает, то она, чтобы не дать
ему опомниться и ещё сильнее преклонить его на свою сторону, решилась не
выйти от него без того, чтобы не принудить Зенона изменить данному слову и
тем более восторжествовать над Родопис и Сефорой.