→ → Лесков Николай → Грабеж
Шел разговор о воровстве в орловском банке, дела которого разбирались в
1887 году по осени.
Говорили: и тот был хороший человек, и другой казался хорош, но,
однако, все проворовались.
А случившийся в компании старый орловский купец говорит:
- Ах, господа, как надойдет воровской час, то и честные люди грабят.
- Ну, это вы шутите.
- Нимало. А зачем же сказано: "Со избранными избран будеши, а со
строптивыми развратишися"? Я знаю случай, когда честный человек на улице
другого человека ограбил.
- Быть этого не может.
- Честное слово даю - ограбил, и если хотите, могу это рассказать.
- Сделайте ваше одолжение.
Купец и рассказал нам следующую историю, имевшую место лет за пятьдесят
перед этим в том же самом городе Орле, незадолго перед знаменитыми
орловскими истребительными пожарами. Дело происходило при покойном орловском
губернаторе князе Петре Ивановиче Трубецком.
Вот как это было рассказано.
Я орловский старожил. Весь наш род - все были не последние люди. Мы
имели свой дом на Нижней улице, у Плаутина колодца, и свои ссыпные амбары, и
свои барки; держали артель трепачей, торговали пенькой и вели хлебную
ссыпку. Отчаянного большого состояния не имели, но рубля на полтину никогда
не ломали и слыли за людей честных.
Отец мой скончался, когда мне пошел всего шестнадцатый год. Делом всем
правила матушка Арина Леонтьевна при старом приказчике, а я тогда только
присматривался. Во всем я, по воле родительской, был у матушки в полном
повиновении. Баловства и озорства за мною никакого не было, и к храму
Господню я имел усердие и страх. Еще же жила при нас маменькина сестра, а
моя тетенька, почтенная вдова Катерина Леонтьевна. Это - уж совсем была
святая богомолка. Мы были, по батюшке, церковной веры и к Покрову, к
препочтенному отцу Ефиму приходом числились, а тетушка Катерина Леонтьевна
прилежала древности: из своего особливого стакана пила и ходила молиться в
рыбные ряды, к староверам. Матушка и тетенька были из Ельца и там, в Ельце и
в Ливнах, очень хорошее родство имели, но редко с своими виделись, потому
что елецкие купцы любят перед орловскими гордиться и в компании часто бывают
воители.
Домик у нас у Плаутина колодца был небольшой, но очень хорошо,
по-купечески, обряжен, и житье мы вели самое строгое. Девятнадцать лет
проживши на свете, я только и ходу знал, что в ссыпные амбары или к баркам
на набережную, когда идет грузка, а в праздник к ранней обедне, в Покров,- и
от обедни опять сейчас же домой, и чтобы в доказательство рассказать
маменьке, о чем Евангелие читали или не говорил ли отец Ефим какую
проповедь; а отец Ефим был из духовных магистров, и, бывало, если проповедь
постарается, то никак ее не постигнешь. Театр тогда у нас Турчанинов
содержал, после Каменского, а потом Молотковский, но мне ни в театр, ни даже
в трактир "Вену" чай пить матушка ни за что не дозволяли. "Ничего, дескать,
там, в "Вене", хорошего не услышишь, а лучше дома сиди и ешь моченые
яблоки". Только одно полное удовольствие мне раз или два в зиму позволялось
- прогуляться и посмотреть, как квартальный Богданов с протодьяконом
бойцовых гусей спускают или как мещане и семинаристы на кулачки бьются.
Бойцовых гусей у нас в то время много держали и спускали их на Кромской
площади; но самый первый гусь был квартального Богданова: у другого бойца у
живого крыло отрывал; и чтобы этого гуся кто-нибудь не накормил моченым
горохом или иначе как не повредил - квартальный его, бывало, на себе в
плетушке за спиною носил: так любил его. У протодьякона же гусь был
глинистый, и когда дрался - страшно гоготал и шипел. Публики собиралось
множество. А на кулачки биться мещане с семинаристами собирались или на лед,
на Оке, под мужским монастырем, или к Навугорской заставе; тут сходились и
шли, стена на стену, во всю улицу. Бивались часто на отчаянность. Правило
такое только было, чтобы бить в подвздох, а не по лицу, и не класть в
рукавицы медных больших гривен. Но, однако, это правило не соблюдалось.
Часто случалось, что стащат домой человека на руках и отысповедовать не
успеют, как уж и преставился. А многие оставались, но чахли. Мне же от
маменьки позволение было только смотреть, но самому в стену чтобы не
становиться. Однако я грешен был и в этом покойной родительнице являлся
непослушен: сила моя и удаль нудили меня, и если, бывало, мещанская стена
дрогнет, а семинарская стена на нее очень наваливает и гнать станет,- то я,
бывало, не вытерплю и становлюсь. Сила у меня с ранних пор такая состояла,
что, бывало, чуть я в гонимую стену вскочу, крикну: "Господи благослови!
бей, ребята, духовенных!" да как почну против себя семинаристов подавать,
так все и посыпятся. Но славы себе я не искал и даже, бывало, всех об одном
только прошу: "Братцы! пожалуйста, сделайте милость, чтобы по имени меня не
называть",- потому что боялся, чтобы маменька не узнали.
Так я прожил до девятнадцати лет и был здоров столь ужасно, что со мною
стали обмороки и кровь носом ишла. Тогда маменька стали подумывать меня
женить, чтобы не начал на Секеренский завод ходить или не стал с
перекрещенками баловаться.
Начали к нам по этому случаю приходить в салопах свахи, и с Нижнихулиц,
и с Кромской, и с Карачевской, и разных матушке для меня невест предлагали.
От меня это все велось в секрете, так что все знали больше, чем я. Трепачи
наши под сараем, и те, бывало, говорят:
- Тебя, Михаиле Михайлыч, маменька женить собирается. Как же ты сам на
это, сколько согласен? Ты смотри - знай, что жена тебя после венца щекотать
будет, но ты не робей - ты ее сам как можно щекочи в бока, а то она тебя
защекочет.
Я, бывало, только краснею. Догадывался, разумеется, что что-то до меня
касается, но сам никогда не слыхал, про каких невест у маменьки с свахами
идут разговоры. Как придет одна сваха или другая - маменька с нею запрутся в
образной, сядут ко крестам, самовар спросят и все наедине говорят, а потом
сваха выйдет, погладит меня по голове и обнадеживает:
- Не тужи, молодчик Мишенька: вот уж скоро не будешь один скучать,
скоро мы тебя обрадуем.
А маменька даже, бывало, и за это сердятся и говорят:
- Ему это совсем не надо знать; что я над его головой решу, то с ним и
быть должно. Это как в Писании.
Я и не тужил; мне было все равно: жениться так жениться, а придет дело
до щекотки, тогда увидим еще, кто кого.
Тетушка же Катерина Леонтьевна шла против маменькиного желания и меня
против их научала.
- Не женись,- говорила,- Миша, на орловской - ни за что не женись. Ты
смотри: здешние, орловские, все как переверчены - не то они купчихи, не то
благородные. За офицеров выходят. А ты проси мать, чтобы она взяла тебе жену
из Ельца, откуда мы сами с ней родом Там в купечестве мужчины гуляки, но
невесты есть настоящие девицы: не щепотницы, а скромные - на офицеров не
смотрят, а в платочке молиться ходят и старым русским крестом крестятся. На
такой как женишься, то и благодать в дом приведешь, и сам с женой по-старому
молиться начнешь, а я тебе тогда все свое добро откажу, а ей отдам свое
Божие благословение, и жемчуг окатный, и серебро, и пронизи, и парчовые
шугаи, и телогреи, и все болховское вязание.
И было у тетеньки с маменькой на этот счет тихое между них
неудовольствие, потому что маменька уже совсем были от старой веры отставши
и по новым святцам Варваре-великомученице акафист читали. Они жену мне
хотели взять из орловских для того, чтобы у нас было обновление родства.
- По крайней мере,- говорили,- чтобы на прощеные дни, перед постом,
было нам к кому на прощанье с хлебами ездить и к нам чтобы было кому завитые
хлебы привозить.
Маменька любили потом эти хлебы на сухари резать и в посту в чай с
медом обмакивать, а у тетеньки надо всем выше стояло их древнее благочестие.
Спорили они, спорили,
Рейтинг произведения:
4.4 из 5
4.4 из 5
Грабеж
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Шел разговор о воровстве в орловском банке, дела которого разбирались в
1887 году по осени.
Говорили: и тот был хороший человек, и другой казался хорош, но,
однако, все проворовались.
А случившийся в компании старый орловский купец говорит:
- Ах, господа, как надойдет воровской час, то и честные люди грабят.
- Ну, это вы шутите.
- Нимало. А зачем же сказано: "Со избранными избран будеши, а со
строптивыми развратишися"? Я знаю случай, когда честный человек на улице
другого человека ограбил.
- Быть этого не может.
- Честное слово даю - ограбил, и если хотите, могу это рассказать.
- Сделайте ваше одолжение.
Купец и рассказал нам следующую историю, имевшую место лет за пятьдесят
перед этим в том же самом городе Орле, незадолго перед знаменитыми
орловскими истребительными пожарами. Дело происходило при покойном орловском
губернаторе князе Петре Ивановиче Трубецком.
Вот как это было рассказано.
Я орловский старожил. Весь наш род - все были не последние люди. Мы
имели свой дом на Нижней улице, у Плаутина колодца, и свои ссыпные амбары, и
свои барки; держали артель трепачей, торговали пенькой и вели хлебную
ссыпку. Отчаянного большого состояния не имели, но рубля на полтину никогда
не ломали и слыли за людей честных.
Отец мой скончался, когда мне пошел всего шестнадцатый год. Делом всем
правила матушка Арина Леонтьевна при старом приказчике, а я тогда только
присматривался. Во всем я, по воле родительской, был у матушки в полном
повиновении. Баловства и озорства за мною никакого не было, и к храму
Господню я имел усердие и страх. Еще же жила при нас маменькина сестра, а
моя тетенька, почтенная вдова Катерина Леонтьевна. Это - уж совсем была
святая богомолка. Мы были, по батюшке, церковной веры и к Покрову, к
препочтенному отцу Ефиму приходом числились, а тетушка Катерина Леонтьевна
прилежала древности: из своего особливого стакана пила и ходила молиться в
рыбные ряды, к староверам. Матушка и тетенька были из Ельца и там, в Ельце и
в Ливнах, очень хорошее родство имели, но редко с своими виделись, потому
что елецкие купцы любят перед орловскими гордиться и в компании часто бывают
воители.
Домик у нас у Плаутина колодца был небольшой, но очень хорошо,
по-купечески, обряжен, и житье мы вели самое строгое. Девятнадцать лет
проживши на свете, я только и ходу знал, что в ссыпные амбары или к баркам
на набережную, когда идет грузка, а в праздник к ранней обедне, в Покров,- и
от обедни опять сейчас же домой, и чтобы в доказательство рассказать
маменьке, о чем Евангелие читали или не говорил ли отец Ефим какую
проповедь; а отец Ефим был из духовных магистров, и, бывало, если проповедь
постарается, то никак ее не постигнешь. Театр тогда у нас Турчанинов
содержал, после Каменского, а потом Молотковский, но мне ни в театр, ни даже
в трактир "Вену" чай пить матушка ни за что не дозволяли. "Ничего, дескать,
там, в "Вене", хорошего не услышишь, а лучше дома сиди и ешь моченые
яблоки". Только одно полное удовольствие мне раз или два в зиму позволялось
- прогуляться и посмотреть, как квартальный Богданов с протодьяконом
бойцовых гусей спускают или как мещане и семинаристы на кулачки бьются.
Бойцовых гусей у нас в то время много держали и спускали их на Кромской
площади; но самый первый гусь был квартального Богданова: у другого бойца у
живого крыло отрывал; и чтобы этого гуся кто-нибудь не накормил моченым
горохом или иначе как не повредил - квартальный его, бывало, на себе в
плетушке за спиною носил: так любил его. У протодьякона же гусь был
глинистый, и когда дрался - страшно гоготал и шипел. Публики собиралось
множество. А на кулачки биться мещане с семинаристами собирались или на лед,
на Оке, под мужским монастырем, или к Навугорской заставе; тут сходились и
шли, стена на стену, во всю улицу. Бивались часто на отчаянность. Правило
такое только было, чтобы бить в подвздох, а не по лицу, и не класть в
рукавицы медных больших гривен. Но, однако, это правило не соблюдалось.
Часто случалось, что стащат домой человека на руках и отысповедовать не
успеют, как уж и преставился. А многие оставались, но чахли. Мне же от
маменьки позволение было только смотреть, но самому в стену чтобы не
становиться. Однако я грешен был и в этом покойной родительнице являлся
непослушен: сила моя и удаль нудили меня, и если, бывало, мещанская стена
дрогнет, а семинарская стена на нее очень наваливает и гнать станет,- то я,
бывало, не вытерплю и становлюсь. Сила у меня с ранних пор такая состояла,
что, бывало, чуть я в гонимую стену вскочу, крикну: "Господи благослови!
бей, ребята, духовенных!" да как почну против себя семинаристов подавать,
так все и посыпятся. Но славы себе я не искал и даже, бывало, всех об одном
только прошу: "Братцы! пожалуйста, сделайте милость, чтобы по имени меня не
называть",- потому что боялся, чтобы маменька не узнали.
Так я прожил до девятнадцати лет и был здоров столь ужасно, что со мною
стали обмороки и кровь носом ишла. Тогда маменька стали подумывать меня
женить, чтобы не начал на Секеренский завод ходить или не стал с
перекрещенками баловаться.
Начали к нам по этому случаю приходить в салопах свахи, и с Нижнихулиц,
и с Кромской, и с Карачевской, и разных матушке для меня невест предлагали.
От меня это все велось в секрете, так что все знали больше, чем я. Трепачи
наши под сараем, и те, бывало, говорят:
- Тебя, Михаиле Михайлыч, маменька женить собирается. Как же ты сам на
это, сколько согласен? Ты смотри - знай, что жена тебя после венца щекотать
будет, но ты не робей - ты ее сам как можно щекочи в бока, а то она тебя
защекочет.
Я, бывало, только краснею. Догадывался, разумеется, что что-то до меня
касается, но сам никогда не слыхал, про каких невест у маменьки с свахами
идут разговоры. Как придет одна сваха или другая - маменька с нею запрутся в
образной, сядут ко крестам, самовар спросят и все наедине говорят, а потом
сваха выйдет, погладит меня по голове и обнадеживает:
- Не тужи, молодчик Мишенька: вот уж скоро не будешь один скучать,
скоро мы тебя обрадуем.
А маменька даже, бывало, и за это сердятся и говорят:
- Ему это совсем не надо знать; что я над его головой решу, то с ним и
быть должно. Это как в Писании.
Я и не тужил; мне было все равно: жениться так жениться, а придет дело
до щекотки, тогда увидим еще, кто кого.
Тетушка же Катерина Леонтьевна шла против маменькиного желания и меня
против их научала.
- Не женись,- говорила,- Миша, на орловской - ни за что не женись. Ты
смотри: здешние, орловские, все как переверчены - не то они купчихи, не то
благородные. За офицеров выходят. А ты проси мать, чтобы она взяла тебе жену
из Ельца, откуда мы сами с ней родом Там в купечестве мужчины гуляки, но
невесты есть настоящие девицы: не щепотницы, а скромные - на офицеров не
смотрят, а в платочке молиться ходят и старым русским крестом крестятся. На
такой как женишься, то и благодать в дом приведешь, и сам с женой по-старому
молиться начнешь, а я тебе тогда все свое добро откажу, а ей отдам свое
Божие благословение, и жемчуг окатный, и серебро, и пронизи, и парчовые
шугаи, и телогреи, и все болховское вязание.
И было у тетеньки с маменькой на этот счет тихое между них
неудовольствие, потому что маменька уже совсем были от старой веры отставши
и по новым святцам Варваре-великомученице акафист читали. Они жену мне
хотели взять из орловских для того, чтобы у нас было обновление родства.
- По крайней мере,- говорили,- чтобы на прощеные дни, перед постом,
было нам к кому на прощанье с хлебами ездить и к нам чтобы было кому завитые
хлебы привозить.
Маменька любили потом эти хлебы на сухари резать и в посту в чай с
медом обмакивать, а у тетеньки надо всем выше стояло их древнее благочестие.
Спорили они, спорили,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Русское тайнобрачие
2. Жемчужное ожерелье
3. Епархиальный суд
4. Левша
5. Штопальщик
6. Вдохновенные бродяги
7. Леди Макбет Мценского уезда
8. Зимний день
9. Пагубники
10. Аскалонский злодей
Лесков Николай
1. Русское тайнобрачие
2. Жемчужное ожерелье
3. Епархиальный суд
4. Левша
5. Штопальщик
6. Вдохновенные бродяги
7. Леди Макбет Мценского уезда
8. Зимний день
9. Пагубники
10. Аскалонский злодей
