- Что же это такое однако? - спрашивал я Рукавичникова.
- А вот видишь сам, сударь мой. Господин Ден человек хороший, да мой бы
совет ему уходить отсюда, а не то они ему подведут машину.
Рассказал я это дело губернатору во всей подробности. Губернатор просто
на стену прыгает: сам он был администратор и несказанно восхитился, что в
его губернии завелся такой сельский администратор, как Стюарт Яковлевич Ден,

6

В пятницу на масленице у губернатора были званые блины. Весь город
почти собрался. За столом дежурный чиновник подал губернатору конверт.
Губернатор сорвал печать, прочел бумагу и отпустил дежурного с словом:
хорошо! Но видно было, что что-то совсем не хорошо.
Вставши из-за стола, губернатор поговорил кое с кем из гостей и
незаметно вышел с правителем в кабинет, а через четверть часа и меня туда
позвали. Губернатор стоял, облокотись на свою конторку, а правитель что-то
писал за его письменным столом.
- Скверное дело случилось, - сказал губернатор, обратись ко мне. - В
Рахманах бунт.
- Как бунт?
- Да бот читайте.
Губернатор подал мне с конторки бумагу, полученную им за обедом. Это
было донесение к-ского исправника, писавшего, что вчера "рахманскйе мужики
взбунтовались против своего управителя, сожгли его дом, завод и мельницы, а
самого управляющего избили и выгнали вон.
- Я сейчас посылаю вас в Рахманы, - сказал губернатор, когда я пробежал
донесение исправника. - Сейчас получите открытое предписание к инвалидному
начальнику, берите команду; делайте что нужно, но чтоб бунта не было и чтоб
виновные были открыты. Собирайтесь скорее, чтоб к утру быть на месте и идти
по горячим следам.
- Позвольте мне не брать команды, - сказал я губернатору. - Я там всех
знаю и надеюсь без команды исполнить ваше поручение: команда мне только
помешает.
- Это как знаете, но про всякий случай возьмите предписание к
инвалидному начальнику.
Я поклонился и вышел, а через четыре часа уже пил чай у к-ского
исправника, с которым должен был вместе ехать в Рахманы. От города К. до
Рахманов всего верст пятнадцать, и мы приехали туда ночью. Остановиться было
негде. Управительский дом, контора, людская, прачечная, мастерские - все
было сожжено вместе с заводом и мельницами, и по черным грудам теплого
пепелища еще кое-где вились синие струйки дыма от тлеющих головней.
Поместились в избе у старосты и послали за становым. Утром ранехонько
прибежал становой и привез с собой рахмановского мужика, Николая Данилова,
взятого им вчера под арест по подозрению в поджоге завода и в возмущении
крестьян к бунту.
- Что ж вы узнали? - спрашиваю я станового.
- Поджог был-с.
- Отчего вы это думаете?
- Загорелись ночью нежилые строения, и все сразу.
- Кого же вы подозреваете в поджоге? Становой развел руками с
выражением полнейшего недоумения.
- По какому поводу вы арестовали этого мужика?
- Николая Данилова-то-с?
- Да.
- - Да так. Он был наказан в этот день Деном, грубил ему и к тому же
ночью оставался у завода, который почти прежде всего вспыхнул.
- И только?
- Да, только-с. Других указаний нет. Мужики все запираются.
- Вы допрашивали кого-нибудь?
- Делал дознание.
- И ничего не узнали?
- Ничего пока.
Вошел староста и остановился у порога.
- Что скажешь, Лукьян Митрич? - спросил я.
- К твоей милости.
- То-то, почто к моей милости?
- Мужики собрались.
- Кто ж тебе приказывал их собирать?
- Сами собрались; хотят с тобой гуторить.
- Где ж они?
- Да вот туточка.
Староста указал на окно. Против окна стояла огромная толпа крестьян.
Были и старики, и молодые, и середовые мужики; все стояли смирно, в шапках,
у некоторых были палки.
- Ого! сколько их, - сказал я, сохраняя все возможное спокойствие.
- Вся отчина, - заметил староста.
- Ну поди, Митрич, скажи им, что сейчас оденусь и выйду.
Староста ушел.
- Не ходите! - сказал мне становой.
- Отчего?
- Долго ль до греха.
- Ну, уж теперь поздно. Избяная дверь не спасет: если пришли недаром,
так и в избе найдут.
Надел я шубу и вместе с исправником и с становым вышел на крылечко.
Толпа зашаталась, шапки понемногу стали скидываться с голов, но нехотя, не
разом, и несколько человек в задних рядах вовсе не скинули шапок.
- Здравствуйте, ребятушки! - сказал я, сняв шапку. Мужики поклонились и
прогудели: "Доброго здоровья!"
- Накройтесь, ребята; холодно.
- Ничего, - опять прогудели мужики, и остальные шапки с голов исчезли.
- Пожалуйста, покройтесь.
- Мы и так постоим.
- Наше дело привычное.
- Ну так я вам велю накрыться.
- Велишь, такое дело.
Один-два мужика надели шапки, за ними надели и остальные.
Успокоился я. Вижу, что не ошибся, не взяв команды.
У самого крыльца стояли сани парой, и на них сидел Николай Данилов, с
ногами, забитыми в березовую колодку. Он в черной свите, подпоясан веревкой
и на голове меховая шапка. На вид ему лет тридцать пять, волосы темнорусые,
борода клинушком, взгляд тревожный и робкий. Вообще лицо выражает какую-то
задавленность, но спокойно и довольно благообразно, несмотря на разбитую
губу и ссадину на левой скуле. Он сидит без движения и смотрит то на меня,
то на толпу.
- Что же вам, ребята, от меня желается? - спросил я сходку.
- Это ты будешь от губернатора-то? - спросил меня середовой мужик из
переднего ряда.
- Я.
- Ты чиновник?
- Чиновник.
- Губернаторский?
- Да.
- Ну-к мы с тобой хотим побалакать.
- Извольте. Я вот слушаю.
- Нет, ты сойди оттолева, с крыльца-то. Мы с тобой с одним хотим
погуторить.
Я не задумываясь вошел в толпу, которая развернулась, приняла меня в
свои недра и тотчас же опять замкнулась, отрезав меня, таким образом, от
исправника и станового.
Середовой мужик, пригласивший меня сойти, стоял передо мною.
- Ну о чем будем говорить? - спросил я.
- Мы потому тебя сюда и истребовали, что ты наш, тутошний, притоманный.
- О чем же хотели говорить?
- Да вот по этому делу-то.
Послышалось несколько вздохов со всех сторон.
- Зачем вы выгнали управителя?
- Он сам уехал.
- Еще бы! как вы его мало что не убили.
Молчат.
- Что теперь будет то?
- Вот то-то мы тебя и потребовали, чтоб ты нам рассказал: что нам
будет?
- Каторга будет.
- За управителя-то?
- Да, за управителя; за поджог; за бунт: за все разом.
- Бунта никакого не было, - проговорил кто-то.
- Да это что, ребята! отпираться теперь нечего, - сказал я. - Дела
налицо; сами за себя говорят. Будете запираться, пойдут допросы да
переспросы, разовретесь и все перепутаетесь. А вы б подумали, нельзя ли как
этому делу поумней пособить.
- Это точно, - буркнули опять несколько голосов.
- То-то и есть. А теперь прощайте! Говорить нам, стало, уж не о чем.
Я тронул рукою одного мужика, он посторонился, а за ним и другие дали
мне дорогу.

7

Начались допросы. Первого стали спрашивать Николая Данилова. Перед
допросом я велел снять с него колодку. Он сел на лавку и равнодушно смотрел,
как расклиняли колодку, а потом так же равнодушно встал и подошел к столу.
- Что, дядя Николай! Экое дело вы над собой сделали! - сказал я
арестанту.
Николай Данилов утер рукавом нос и ни слова не ответил.
- Что ж ты за себя скажешь?
- Что говорить-то? Нечего говорить, - произнес он с сильным дрожанием в
голосе.
- Да говори, брат: как дело было?
- Я ведь этого дела не знаю и ни в чем тут не причинен.
- Ну расскажи, что знаешь.
- Я только всего и знаю, что с самим со мной было.
- Ну, что с тобой было?
- Озорничал надо мной управитель.
- Как же он озорничал?
- Да как ему хотелось.
- Бил, что ль?
- Нет, бить не бил, а так... донимал очень.