→ → Лесков Николай → Кадетский монастырь
У нас не переводились, да и не переведутся праведные. Их только не
замечают, а если стать присматриваться - они есть. Я сейчас вспоминаю целую
обитель праведных, да еще из таких времен, в которые святое и доброе больше
чем когда-нибудь пряталось от света. И, заметьте, все не из чернородья и не
из знати, а из людей служилых, зависимых, коим соблюсти правоту труднее; но
тогда были... Верно и теперь есть, только, разумеется, искать надо.
Я хочу вам рассказать нечто весьма простое, но не лишенное
занимательности, - сразу о четырех праведных людях так называемой "глухой
поры", хотя я уверен, что тогда подобных было очень много.
Воспоминания мои касаются Первого петербургского кадетского корпуса, и
именно одной его поры, когда я там жил, учился и сразу въявь видел всех
четырех праведников, о которых буду рассказывать. Но прежде позвольте мне
сказать о самом корпусе, как мне представляется его заключительная история.
До воцарения императора Павла корпус был разделен на возрасты, а каждый
возраст - на камеры. В каждой камере было по двадцати человек, и при них
были гувернеры из иностранцев, так называемые "аббаты", - французы и немцы.
Бывали, кажется, и англичане. Каждому аббату давали по пяти тысяч рублей в
год жалованья, и они жили вместе с кадетами и даже вместе и спали, дежуря по
две недели. Под их надзором кадеты готовили уроки, и какой национальности
был дежурный аббат, на том языке должны были все говорить. От этого знание
иностранных языков между кадетами было очень значительно, и этим, конечно,
объясняется, почему Первый кадетский корпус дал так много послов и высших
офицеров, употреблявшихся для дипломатических посылок и сношений.
Император Павел Петрович как приехал в корпус в первый раз по своем
воцарении, сейчас же приказал: "Аббатов прогнать, а корпус разделить на роты
и назначить в каждую роту офицеров, как обыкновенно в ротах полковых". {Из
"Краткой истории Первого кадетского корпуса", составленной Висковатовым,
видно, что это произошло 16 января 1797 года. (Прим. автора.)}
С этого времени образование во всех своих частях пало, а языкознание
вовсе уничтожилось. Об этом в корпусе жили предания, не позабытые до той
сравнительно поздней поры, с которой начинаются мои личные воспоминания о
здешних людях и порядках.
Я прошу верить, а лично слышащих меня - засвидетельствовать, что моя
память совершенно свежа и ум мой не находится в расстройстве, а также я
понимаю слегка и нынешнее время. Я не чужд направлений нашей литературы: я
читал и до сих пор читаю не только, что мне нравится, но часто и то, что не
нравится, и знаю, что люди, о которых буду говорить, не в фаворе обретаются.
Время то обыкновенно называют "глухое", что и справедливо, а людей, особенно
военных, любят представлять сплошь "скалозубами", что, может быть, нельзя
признать вполне верным. Были люди высокие, люди такого ума, сердца,
честности и характеров, что лучших, кажется, и искать незачем.
Всем теперешним взрослым людям известно, как воспитывали у нас
юношество в последующее, менее глухое время; видим теперь на глазах у себя,
как сейчас воспитывают. Всякой вещи свое время под солнцем. Кому что
нравится. Может быть, хорошо и то и другое, а я коротенько расскажу, кто нас
воспитывал и _как_ воспитывал, то есть какими чертами своего примера эти
люди отразились в наших душах и отпечатлелись на сердце, потому что -
грешный человек - вне этого, то есть без живого возвышающего чувства
примера, никакого воспитания не понимаю. Да, впрочем, теперь и большие
ученые с этим согласны.
Итак, вот мой воспитатели, которыми я на старости лет задумал
хвалиться. Иду по номерам.
Э 1. _Директор, генерал-майор Перский_ (из воспитанников лучшего
времени Первого же корпуса). Я определился в корпус в 1822 году вместе с
моим старшим братом. Оба мы были еще маленькие. Отец привез нас на своих
лошадях из Херсонской губернии, где у него было имение, жалованное "матушкою
Екатериною". Аракчеев хотел отобрать у него это имение под военное
поселение, но наш старик поднял такой шум и упротивность, что на него
махнули рукою и подаренное ему "матушкою" имение оставили в его владении.
Представляя "ас с братом генералу Перскому, который в одном своем лице
сосредоточивал должности директора и инспектора корпуса, отец был растроган,
так как он оставлял нас в столице, где у нас не было ни одной души ни
родных, ни знакомых. Он сказал об этом Перскому и просил у него "внимания и
покровительства".
Перский выслушал отца терпеливо и спокойно, но не отвечал ему ничего,
вероятно потому, что разговор шел при нас, а прямо обратился к нам и сказал:
- Ведите себя хорошо и исполняйте то, что приказывает вам начальство.
Главное - вы знайте только самих себя и никогда не пересказывайте начальству
о каких-либо шалостях своих товарищей. В этом случае вас никто уже не спасет
от беды.
На кадетском языке того времени для занимавшихся таким недостойным
делом, как пересказ чего-нибудь и вообще искательство перед начальством,
было особенное выражение "подъегозчик", и этого преступления кадеты _никогда
не прощали_. С виновным в этом обращались презрительно, грубо и даже
жестоко, и начальство этого не уничтожало. Такой самосуд, может быть, был и
хорош и худ, но он несомненно воспитывал в детях понятия чести, которыми
кадеты бывших времен недаром славились и не изменяли им на всех ступенях
служения до гроба.
Михаил Степанович Перский был замечательная личность: он имел в высшей
степени представительную наружность и одевался щеголем. Не знаю, было ли это
щегольство у него в натуре или он считал обязанностию служить им для нас
примером опрятности и военной аккуратности. Он до такой степени был
постоянно занят нами и все, что ни делал, то делал для нас, что мы были в
этом уверены и тщательно старались подражать ему. Он всегда был одет самым
форменным, но самым изящным образом: всегда носил тогдашнюю треугольную
шляпу "по форме", держался прямо и молодцевато и имел важную, величавую
походку, в которой как бы выражалось настроение его души, проникнутой
служебным долгом, но не знавшей служебного страха.
Он был с нами в корпусе безотлучно. Никто не помнил такого случая,
чтобы Перский оставил здание, и один раз, когда его увидали с сопровождавшим
его вестовым на тротуаре, - весь корпус пришел в движение, и от одного
кадета другому передавалось невероятное известие: "Михаил Степанович прошел
по улице!"
Ему, впрочем, и некогда было разгуливать: будучи в одно и то же время
директором и инспектором, он по этой последней обязанности четыре раза в
день _непременно_ обходил все классы. У нас было четыре перемены уроков, и
Перский _непременно_ побывал _на каждом уроке_. Придет, посидит или постоит,
послушает и идет в другой класс. Решительно ни один урок без него не
обходился. Обход свой он делал в сопровождении вестового, такого же, как он,
рослого унтер-офицера, музыканта Ананьева. Ананьев всюду его сопровождал и
открывал перед ним двери.
Перский _исключительно_ занимался по научной части и отстранил от себя
фронтовую часть и наказания за дисциплину, которых терпеть не мог и не
переносил. От него мы видели только одно наказание: кадета ленивого или
нерадивого он, бывало, слегка коснется в лоб кончиком безыменного пальца,
как бы оттолкнет от себя, и скажет своим чистым, отчетливым голосом:
- Ду-ур-рной кадет!.. - И это служило горьким и памятным уроком, от
которого заслуживший такое порицание часто не пил и не ел и всячески
старался исправиться и тем "утешить Михаила Степановича".
Надо заметить, что Перский был холост, и у нас существовало такое
убеждение, что он и не женится тоже _для нас_. Говорили, что он боится,
обязавшись семейством, уменьшить свою о нас заботливость. И здесь же у места
будет сказать, что это, кажется,
Рейтинг произведения:
4.5 из 5
4.5 из 5
Кадетский монастырь
ГЛАВА ПЕРВАЯ
У нас не переводились, да и не переведутся праведные. Их только не
замечают, а если стать присматриваться - они есть. Я сейчас вспоминаю целую
обитель праведных, да еще из таких времен, в которые святое и доброе больше
чем когда-нибудь пряталось от света. И, заметьте, все не из чернородья и не
из знати, а из людей служилых, зависимых, коим соблюсти правоту труднее; но
тогда были... Верно и теперь есть, только, разумеется, искать надо.
Я хочу вам рассказать нечто весьма простое, но не лишенное
занимательности, - сразу о четырех праведных людях так называемой "глухой
поры", хотя я уверен, что тогда подобных было очень много.
Воспоминания мои касаются Первого петербургского кадетского корпуса, и
именно одной его поры, когда я там жил, учился и сразу въявь видел всех
четырех праведников, о которых буду рассказывать. Но прежде позвольте мне
сказать о самом корпусе, как мне представляется его заключительная история.
До воцарения императора Павла корпус был разделен на возрасты, а каждый
возраст - на камеры. В каждой камере было по двадцати человек, и при них
были гувернеры из иностранцев, так называемые "аббаты", - французы и немцы.
Бывали, кажется, и англичане. Каждому аббату давали по пяти тысяч рублей в
год жалованья, и они жили вместе с кадетами и даже вместе и спали, дежуря по
две недели. Под их надзором кадеты готовили уроки, и какой национальности
был дежурный аббат, на том языке должны были все говорить. От этого знание
иностранных языков между кадетами было очень значительно, и этим, конечно,
объясняется, почему Первый кадетский корпус дал так много послов и высших
офицеров, употреблявшихся для дипломатических посылок и сношений.
Император Павел Петрович как приехал в корпус в первый раз по своем
воцарении, сейчас же приказал: "Аббатов прогнать, а корпус разделить на роты
и назначить в каждую роту офицеров, как обыкновенно в ротах полковых". {Из
"Краткой истории Первого кадетского корпуса", составленной Висковатовым,
видно, что это произошло 16 января 1797 года. (Прим. автора.)}
С этого времени образование во всех своих частях пало, а языкознание
вовсе уничтожилось. Об этом в корпусе жили предания, не позабытые до той
сравнительно поздней поры, с которой начинаются мои личные воспоминания о
здешних людях и порядках.
Я прошу верить, а лично слышащих меня - засвидетельствовать, что моя
память совершенно свежа и ум мой не находится в расстройстве, а также я
понимаю слегка и нынешнее время. Я не чужд направлений нашей литературы: я
читал и до сих пор читаю не только, что мне нравится, но часто и то, что не
нравится, и знаю, что люди, о которых буду говорить, не в фаворе обретаются.
Время то обыкновенно называют "глухое", что и справедливо, а людей, особенно
военных, любят представлять сплошь "скалозубами", что, может быть, нельзя
признать вполне верным. Были люди высокие, люди такого ума, сердца,
честности и характеров, что лучших, кажется, и искать незачем.
Всем теперешним взрослым людям известно, как воспитывали у нас
юношество в последующее, менее глухое время; видим теперь на глазах у себя,
как сейчас воспитывают. Всякой вещи свое время под солнцем. Кому что
нравится. Может быть, хорошо и то и другое, а я коротенько расскажу, кто нас
воспитывал и _как_ воспитывал, то есть какими чертами своего примера эти
люди отразились в наших душах и отпечатлелись на сердце, потому что -
грешный человек - вне этого, то есть без живого возвышающего чувства
примера, никакого воспитания не понимаю. Да, впрочем, теперь и большие
ученые с этим согласны.
Итак, вот мой воспитатели, которыми я на старости лет задумал
хвалиться. Иду по номерам.
Э 1. _Директор, генерал-майор Перский_ (из воспитанников лучшего
времени Первого же корпуса). Я определился в корпус в 1822 году вместе с
моим старшим братом. Оба мы были еще маленькие. Отец привез нас на своих
лошадях из Херсонской губернии, где у него было имение, жалованное "матушкою
Екатериною". Аракчеев хотел отобрать у него это имение под военное
поселение, но наш старик поднял такой шум и упротивность, что на него
махнули рукою и подаренное ему "матушкою" имение оставили в его владении.
Представляя "ас с братом генералу Перскому, который в одном своем лице
сосредоточивал должности директора и инспектора корпуса, отец был растроган,
так как он оставлял нас в столице, где у нас не было ни одной души ни
родных, ни знакомых. Он сказал об этом Перскому и просил у него "внимания и
покровительства".
Перский выслушал отца терпеливо и спокойно, но не отвечал ему ничего,
вероятно потому, что разговор шел при нас, а прямо обратился к нам и сказал:
- Ведите себя хорошо и исполняйте то, что приказывает вам начальство.
Главное - вы знайте только самих себя и никогда не пересказывайте начальству
о каких-либо шалостях своих товарищей. В этом случае вас никто уже не спасет
от беды.
На кадетском языке того времени для занимавшихся таким недостойным
делом, как пересказ чего-нибудь и вообще искательство перед начальством,
было особенное выражение "подъегозчик", и этого преступления кадеты _никогда
не прощали_. С виновным в этом обращались презрительно, грубо и даже
жестоко, и начальство этого не уничтожало. Такой самосуд, может быть, был и
хорош и худ, но он несомненно воспитывал в детях понятия чести, которыми
кадеты бывших времен недаром славились и не изменяли им на всех ступенях
служения до гроба.
Михаил Степанович Перский был замечательная личность: он имел в высшей
степени представительную наружность и одевался щеголем. Не знаю, было ли это
щегольство у него в натуре или он считал обязанностию служить им для нас
примером опрятности и военной аккуратности. Он до такой степени был
постоянно занят нами и все, что ни делал, то делал для нас, что мы были в
этом уверены и тщательно старались подражать ему. Он всегда был одет самым
форменным, но самым изящным образом: всегда носил тогдашнюю треугольную
шляпу "по форме", держался прямо и молодцевато и имел важную, величавую
походку, в которой как бы выражалось настроение его души, проникнутой
служебным долгом, но не знавшей служебного страха.
Он был с нами в корпусе безотлучно. Никто не помнил такого случая,
чтобы Перский оставил здание, и один раз, когда его увидали с сопровождавшим
его вестовым на тротуаре, - весь корпус пришел в движение, и от одного
кадета другому передавалось невероятное известие: "Михаил Степанович прошел
по улице!"
Ему, впрочем, и некогда было разгуливать: будучи в одно и то же время
директором и инспектором, он по этой последней обязанности четыре раза в
день _непременно_ обходил все классы. У нас было четыре перемены уроков, и
Перский _непременно_ побывал _на каждом уроке_. Придет, посидит или постоит,
послушает и идет в другой класс. Решительно ни один урок без него не
обходился. Обход свой он делал в сопровождении вестового, такого же, как он,
рослого унтер-офицера, музыканта Ананьева. Ананьев всюду его сопровождал и
открывал перед ним двери.
Перский _исключительно_ занимался по научной части и отстранил от себя
фронтовую часть и наказания за дисциплину, которых терпеть не мог и не
переносил. От него мы видели только одно наказание: кадета ленивого или
нерадивого он, бывало, слегка коснется в лоб кончиком безыменного пальца,
как бы оттолкнет от себя, и скажет своим чистым, отчетливым голосом:
- Ду-ур-рной кадет!.. - И это служило горьким и памятным уроком, от
которого заслуживший такое порицание часто не пил и не ел и всячески
старался исправиться и тем "утешить Михаила Степановича".
Надо заметить, что Перский был холост, и у нас существовало такое
убеждение, что он и не женится тоже _для нас_. Говорили, что он боится,
обязавшись семейством, уменьшить свою о нас заботливость. И здесь же у места
будет сказать, что это, кажется,
Другие известные произведения этого автора: |
Другие произведения:
Лесков Николай
1. Лев старца Герасима
2. Жидовская кувырколлегия
3. Загон
4. Соборяне
5. Путешествие с нигилистом
6. Чертогон
7. Колыванский муж
8. О "Квакереях"
9. Жемчужное ожерелье
10. Загадочный человек
Лесков Николай
1. Лев старца Герасима
2. Жидовская кувырколлегия
3. Загон
4. Соборяне
5. Путешествие с нигилистом
6. Чертогон
7. Колыванский муж
8. О "Квакереях"
9. Жемчужное ожерелье
10. Загадочный человек
