Котин доилец и Платонида

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В Старом Городе не было человека, который пользовался бы такою
известностью и уважением, какими пользуется там даже в наше неуважительное
время очень скромный человек, обработавший бесплодную почву ныне
плодоносного городского острова. Человек этот происходил от раскольничьего
колена купца Деева; но не род и не порода, а жизнь и дела этого человека
дали ему его известность и почтение от ближних.
Купец Семен Дмитриевич Деев был только виновником зол для того, о ком
здесь будет рассказано.
Это небольшая история.
Сделавшись главою людей, не пошедших к соединению с церковью, старый
Деев построил себе деревянный дом, на "отлете", в самом конце города. Нынче
никто не живет в этом доме, и он стоит одинокий, сумрачный и неприветливый.
Таков же, впрочем, был этот серый двухэтажный дом с двумя ярусами маленьких
окошек и в те дни, когда в нем еще обитали живые люди и в окна его светили
мерцающие огоньки неугасимых лампадок. Дом этот не хотел иметь сообщения ни
с кем и немилосердно карал тех из своих обитателей, у кого по какому-нибудь
случаю замечалось хоть малейшее желание сблизиться с новым миром. В целом
городе почти никто не имел никакого понятия о том, как живется в
раскольничьем доме Семена Деева. На улице старогорожане встречали только
самого Деева, но встречали его всегда капризного, угрюмого, ко гневу
склонного и мстительного. Если же встречался где-нибудь кто бы то ни было из
других жильцов этого дома, то все смотрели на него как на выходца с того
света. О женщинах, здесь живших, знали еще менее, чем о мужчинах. Они там
рождались или приходили туда для сожительства, там же и умирали. Ворота
деевского дома затворялись за ними только за мертвыми. Из этого были только
два исключения.
Пятьдесят лет тому назад, в одну самую бурную, темнейшую и
человеконенавистную ночь, грозный деевский дом вытолкнул в бесприютность
молодую девушку.
Дом словно выплюнул спросонья это дитя и снова захлопнул до другого
случая свои сердитые веки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вытолкнутая девушка была сирота, племянница Семена Деева, Аксинья
Матвеевна. Ей было тогда всего восемнадцать лет; но, несмотря на свое
строгое девичье затворничество, она знала, куда ей нужно идти в эту суровую
ночь своего изгнания. Она шла из улицы в улицу, из переулка в переулок,
прямо к маленькому серенькому домику на церковном погосте, и здесь робко
постучалась в покосившееся окошко. Через несколько минут она постучалась
несколько смелее, и в ту же минуту навстречу ей выскочил молодой человек в
одном белье и в сапожных опорках. Это был пономарь Иона Пизонский.
- Ксюша! Косатка! - вскрикнул он с изумлением, увидя перед собою
девушку.
Изгнанница только уныло шепнула:
- Выгнали.
- Выгнали?
- Выгнали; избили и выгнали.
Молодой человек с беспечнейшею радостью широко распахнул калитку и,
перехватив к себе девушку, запер задвижкой ворота и внес на руках свою
дрожащую гостью в очень небольшую горенку.
Весь домик Ионы Пизонского, к которому пришла Ксюша, состоял из одной
крошечной горенки и еще меньшей приспешной. Иона Пизонский был человек
одинокий и молодой. Он проводил беззаботнейшую жизнь и обыкновенно распевал
с голода самые веселые песни. Песни эти, его красота и беззаботная удаль
полонили для него сердца старогородских затворниц и добыли ему пылкое
сердечко изгнанницы деевского дома. Сцена, которую мы видели, была сцена,
резюмировавшая их тайную любовь в тот момент, когда силою природы вещей
любовь эта перестала быть тайною для деевского дома.
Выгнанная сирота, скромная как агнец, пошла на все за своим любимцем:
она приняла его веру, его имя и звание - сделалась его женой и пономарицей,
и через пять месяцев родила ему сына Константина.
- Оступилась и не доносила, - острил на свой счет по этому случаю
пономарь Пизонский; а через год сам оступился, рубя осенью хворост на крутом
обрыве над Турицею, полетел вниз головою и один-одиноко отдал свою веселую
душу единому богу.
Пономарица осталась с годовым ребенком одна, яко перст.
Ворота деевского дома, в которые постучалась вдова в эту годину
несчастия, отворились только для того, чтобы послать ей одно проклятие.
Не имея ни роду, ни племени, ни пристанища, куда приклонить голову,
вдова Пизонская приютилась в женском монастыре, в келейные. Туда же, в
женский монастырь, внесла она с собою и своего сына, назвав его обманно
девочкой Макриной.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хитрость, вызванная отчаянным положением вдовы, удалась ей как нельзя
лучше. Благодаря беспрестанному бдению матери настоящий пол ребенка не был
никогда никем обнаружен; но зато и не знало его и само дитя, и само оно тоже
считало себя девочкой. Когда же Константин Пизонский, под псевдонимом
Макрины, достиг в монастыре двенадцатилетнего возраста, вдова Пизонская,
заботясь о воспитании сына, вывела его вон из обители, переодела в овраге из
юбки и черноколенкорового платья в желтый нанковый халат и отдала в духовное
приходское училище под его настоящим именем Константина Пизонского. Но
книжная премудрость не далась ребенку. Несчастное дитя прежде всего
сделалось всеобщим посмешищем. Скинув с себя свой женский псевдоним, оно,
во-первых, никак не могло приучиться считать себя мальчиком и постоянно
говорило: "я была, я пришла, я ела"; а это дало повод издеваться над ним с
первой же минуты. Учиться ребенок был очень способен; но тогдашняя училищная
строгость и ядовитые докуки товарищей отняли у него всякую возможность
успеха. Запуганность его дошла до невероятных пределов и была причиною
окончательного смещения его в неспособные. Однажды, еще вскоре после своего
поступления в училище, Пизонский, надписывая свое имя на тетради, вместо
Константин, написал Кинстинтин. Учитель поймал его на этой ошибке и ударив
по голове лозою, спросил:
- Как твое имя?
- Константин, - отвечал ребенок.
- Пиши на табуле.
Дитя взяло дрожащею рукою мел и почувствовало, что рука его бежит,
бежит, бежит неудержимо и чертит одну за другою бесконечные буквы. Во всю
доску тянется Константинтинтинтинтинтин... и все нет ему конца, нет
заключения, нет предела. Ребенок чувствует, что это что-то не то, что это
что-то неладно, - он млеет, дрожит и все ведет слог за слогом:
"тинтинтимтинтин"...
- Что ты, стрикулист, так больно длинен? - замечает ядовито учитель, -
держись своей препорции!
Пизонский быстро стер с доски бесконечную цепь слогов и твердою,
решительною рукою написал короткое "Котин".
Приведенный в недоумение этим быстрым сокращением протяжно-сложенного
слова, учитель счел это за оскорбительный фарс: он снова резнул Пизонского
лозою по уху и снова еще более строгим голосом напомянул ему о соблюдении
"пропорции".
- Не могу, - решительно отвечал ребенок.
- Чего ж ты не можешь?
- Не могу написать по препорции.
Учитель качнул назад головою, и дитя, зная, что означает сей знак, с
невозмутимою покорностью подошло к скамейке, у которой всегда лежали в ведре
пучки розог.
- Ну, Макрина, укладывайся! - приглашали его очередные секуторы, и
совершалася казнь.
И всякий раз повторялись над ним эти шутки и потехи, и всякий день
выводил он целый час, при общем смехе, бесконечное Константинтинтинтинтинтин
и потом, доходя до отчаяния, вдруг писал короткое - Котин и шел к
секуторской скамейке. Всякий день его стегали по незажившим рубцам, и он
все-таки не входил в свою препорцию, а всегда или полз с своим именем в
бесконечность, или отчаянно ставил короткое: "Котин".
Окончательное воспитание Пизонского завершилось тем, что товарищи
сломали ему носовой хрящ и своротили на сторону нос, а начальство исключило
его "за великовозрастием и малоуспешием" из училища и предоставило ему
избрать себе дозволенный законом род жизни.